"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

— Та лана, — отмахнувшись, протянул он.

Дёмин со своими вернулся по верхней тропе. Я подошёл.

— Дёмин. Спас стык. Если б ты вовремя сверху не ударил — Реваза смяли бы до того, как корабль прилетел.

— Работа, командир, — он раскурил трубку, которую каким-то чудом успел набить, может даже прямо во время прилетов. — Грамотно ты придумал. И обход, и корабль. С курсов так не умеют.

— Контузия.

— Контузия, — кивнул он, не споря, и чуть заметно усмехнулся в усы.

Первое отделение потерь не имело. Третье — тоже: Владимир с мужиками удержали свой участок без крови. А вот у Реваза…

У Реваза было тихо. Я подошёл. Бойцы сидели у валунов и молчали. Реваз стоял на коленях над кем-то, кто лежал на камнях. Я подошёл ближе.

Гогоберидзе — пулеметчик. Тот, кого вчера слегка зацепило осколками. Молодой, лет двадцати трёх, земляк Реваза — тоже из-под Телави. Лежал на спине. Грудь и живот сплошное месиво. Не дышит, глаза Реваз успел закрыть и теперь стоит рядом на коленях и держа руку Гогоберидзе в своей.

— Реваз, — сказал я тихо.

Он не сразу обернулся. Потом поднял на меня глаза.

— Гоча, — дрожащим от горя голосом поделился он. — Соседский сын, командир. Я его с пелёнок знаю. Когда Гочу призывали, она ко мне пришла, плакала. Реваз, говорила, ты старший, ты умный, у тебя виноградник — сбереги моего Гочу. Я обещал, с собой у всех просил оставитьт, — Реваз всматривался в мертвое лицо земляка. — Не будет у Гочи свадьбы. Может не надо было с собой брать?

Что тут скажешь?

— Умом-то понимаю, — сам продолжил Реваз. — Героически держали стык, — в голосе мелькнула ирония. — Если б не держали — умерли бы все. Но сердцем… Что я его матери напишу? Про стык? Ей стык не нужен — ей Гоча нужен.

Он встал — непривычно, тяжело, по-стариковски. Посмотрел на меня, и я узнал это чувство. Чувство, когда не смог уберечь.

— Война. Ничего не попишешь. Остается только похоронить по-человечески, — тихо сказал я. — С нашими положим.

— Положим, — глухо вторил Реваз.

Гочу мы отнесли в тыл, и Реваз сам выкопал могилку рядом с той, где лежал Сашка. Земля каменистая — копать долго, тяжело. Реваз копал сам, не давал никому. Бил киркой в известняк, как одержимый, молча. Мы стояли вокруг.

Когда Гочу опустили, Реваз сказал что-то по-грузински — короткое, горькое. Потом перешёл на русский:

— Спи, Гоча. Плохая земля, твердая, но тоже горы. Прости, что не уберег.

Мы закопали могилу, поставили камень. Колька стоял во втором ряду, возле Сашкиной могилы, положив руки на звезду с именами. Смотрел, как хоронят Гочу. Не плакал — он уже отплакал своё. Просто смотрел, понимал и взрослел.

Вечером я сидел у своей амбразуры, жевал галету и писал в блокноте — потери, расход боеприпасов, что доложить ротному. Подошёл Калюжный, сел рядом, протянул кисет. Я скрутил, прикурил. За Гочу.

— Тяжелее Одессы, — заметил Петро.

— Румыны это так, разминка была, — кивнул я. — Сколько ж их там, в Германии?

— Сегодня поменьше стало, — усмехнулся Калюжный. — Реваз-то совсем сник. Че там у него? Земляк?

— Соседов сын, — кивнул я. — Реваз его матери обещал.

— А, — Калюжный затянулся. — Это плохо. Это — надолго.

— Надолго.

— Сходим к нему потом. Посидим. Помянем. Ему это нужно. И нам — нужно.

— Нужно, — кивнул Петро.

Мы курили. С моря дул ледяной ветер. Где-то внизу, за скалами, корабли — те самые, что сегодня нас спасли залпом — стояли на рейде, тёмные силуэты в сумерках. Эсминец «Бойкий», который бил по лощине. Я мысленно сказал ему спасибо.

— Завтра опять полезут, — сказал Калюжный.

— Ох полезут, — вздохнул я. — И лезть будет как тараканы — только давить успевай.

— До каких пор, как думаешь?

Я не думал, я знал — до конца декабря. Потом наши высадят десант под Керчью, оттянут немцев, и второй штурм выдохнется. Севастополь устоит — в этот раз. Но только в этот.

— Скоро выдохнутся, — сказал я. — Недолго осталось этому штурму. Держаться надо.

— Откуда знаешь?

— Чувствую.

— Ты много чувствуешь, Васько, — кивнул Петро и попросил. — Ты чувствуй.

Он встал, куда-то ушел. Я остался доедать галету и дописывать важное. Потери за день: один убитый, Гогоберидзе, второе отделение. Погиб героически, удерживая критически важный стык. Попросить представить к награде. Трое легко раненых, в строю. Расход боеприпасов и гранат высокий. Стык удержан. Корабельный огонь — эффективен, запросить связь на постоянной основе.

Я закрыл блокнот. Завтра немцы пойдут снова. И послезавтра. И до конца декабря. А потом выдохнутся, и можно будет отдохнуть.

Глава 3

На третий день второго штурма меня вызвали в штаб батальона. Я удивился и на всякий случай напрягся — когда к комбату вызывают, это редко кончается чем-то хорошим. Я шёл и думал о том, зачем я понадобился Леонтьеву. Взвод воюет, потерь по минимуму, стык держим. Хвалить вызывать не станут — не то время. Значит, хотят куда-то отправить.

Леонтьев был не один. У него в блиндаже сидел капитан из разведотдела дивизии — лично незнакомы, но фамилию знаю: Тимченко, и — я аж приостановился на входе — Прохоров. Давненько не виделись — в Севастополе как-то сразу не до того было. Ухмылка на роже — та же. Видеть меня вроде рад. Я — точно рад. А еще больше рад сидящему в темном углу на ящике Журавлеву.

— Сидорин, — поднял руку сидящий за столом Леонтьев. — Заходи. Знакомы, правильно? — кивнул на Журавлева и Прохорова.

— Так точно, товарищ комбат. Лучше знать невозможно.

— Вот и хорошо, — одобрил комбат. — Капитан, — повернулся к Тимченко. — Излагай.

— Наша задача — снизить точность работы вражеской артиллерии. В последние трое суток она повысилась, значит где-то есть корректировщик.

— С закрытых позиций по карте так не бьют, — добавил комбат.

— Где-то у них глаза, — продолжил Тимченко. — Корректировщик. По характеру попаданий — на нейтралке или на нашем переднем краю, в развалинах. Передает по радио.

— Засекли?

— Примерно. Есть высотка