"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

с разбитым хутором, на нейтралке, ближе к немцам. Развалины, подвалы, груда камня. Оттуда весь наш сектор виден. Мы думаем — он там. Но точно не знаем.

— Разрешите спросить, товарищ капитан, — козырнул я.

— Разрешаю.

— А че я-то?

Комбат хохотнул:

— А кто еще? Проявил себя диверсантом — давай, трудись теперь.

— Слушаюсь, товарищ комбат! — козырнул я.

— Прохоров с тобой пойдет — знает местность. Журавлев — снайперское прикрытие. Еще двоих выбери сам, — велел капитан.

— Так точно, товарищ капитан.

— Корректировщик — главное, но если вернетесь с языком и материальной частью, будет отлично.

— Так точно, товарищ капитан.

— Сегодня ночью. Погода облачная, в самый раз. Иди готовься.

— Так точно, товарищ капитан.

Мы с мужиками вышли из штаба, Прохоров закрутил самокрутку, Журавлев поделился:

— Как-то тоскливо после той прогулки нашей.

Я такое веселье, если честно, в гробу видал, но…

— Ох, тоскливо! Одна возня окопная. Хорошо, что погулять выпустили.

— Румынов кошмарить легко было, неинтересно, — заявил Прохоров. — Вот немчуру за вымя пощупать — это да!

* * *

Каждый боец Красной армии получает зарплату — для меня это стало неожиданностью. В мои-то времена понятно, а здесь — странно, мы же коммунисты и на государственном довольствии. Докупить чего-нибудь из снаряги невозможно — мой ППШ обошелся мне не в рубли, а в некоторое количество запросов и отписок. Я бы купил дров или тушенки, но это тоже выдается.

Сидя на перевернутом ведре, я смотрел на свою сберкнижку. На данный момент бесполезна, но посмотреть интересно. Вот обычные, «рядовые» выплаты — семнадцать рублей в месяц. Гроши как ни крути, на махорку разве что хватит. Вот выплата ефрейторская, уже интереснее — двадцать рублей, а сверху еще десять рублей — премия за вылазки и разведку. Автоматически не начисляется — нужен запрос, и Кравченко, получается, его подавал. Дальше — выплата сержантская: сто пятьдесят четыре рубля. Уже что-то. Ну а на днях я получил первую лейтенантскую зарплату командира взвода — шестьсот двадцать рублей. Да я так к сорок пятому году миллионером стану!

Сдав сберкнижку обратно в ротный архив, я прошелся по позициям и нашел Хасанова:

— Ночью до корректировщика со мной пойдешь?

— Пойду, командир, — не подвел он.

— Сбор в половину двенадцатого, вон там, — указал и велел. — Отоспись.

— Слушаюсь, — зевнув, он направился к землянке.

Калюжного взять не могу — взвод на нем остается. Колька дуется и с мечтой, может полезть в жопу чисто чтобы проявить себя. Нельзя. Владимир — все еще толстый. Гонтаренко — пулеметчик, а это, считай, суперпозиция, с которой никуда не денешься.

Подумав, я вспомнил, что у Демина во взводе есть бывалый охотник. Гурьев, кажется. Пойду познакомлюсь.

Гурьева звали Антоном. Сам он из Сибири, в деревни на берегу Ангары. Охота — традиционное семейное занятие, поэтому в свои двадцать пять русый мордатый и производящий не шибко-то охотничье впечатление Антон умеет многое.

— Надо проверить — сам понимаешь, — решил я.

— Понимаю, командир, — отозвался он низким басом. — Че делать?

Я с полчасика погонял Гурьева, заставляя ползать, красться и приставлять щепку — учения же, какой нож — к горлу вызвавшегося добровольцем красноармейца Филимонова. Отделение Демина с большим энтузиазмом смотрела и комментировала происходящие, а Гурьеву такое внимание нравилось.

— Годится, — вынес я вердикт.

Гурьев приосанился, мужики порадовались тому, что их товарищ прошел испытания.

— В половину двенадцатого сбор вон там, — указал я. — Отоспись.

— Отоспись, — дублировал команду Демин.

Гурьев под завистливыми взглядами бойцов ушел в землянку, а я пошел отсыпаться сам.

* * *

Положив на ящик с керосиновой лампой тетрадный лист с нарисованной на нем лабиринтоподобной картой, Прохоров предложил:

— Срисуйте себе.

— Катакомбы? — предположил я, забираясь в планшет.

Грех не срисовать.

— тут вся округа в каменоломнях, — кивнул он. — Веками нарыто. Лабиринт покруче Критского.

— А это какой? — спросил Гурьев.

— Это где минотавр, — объяснил Прохоров.

— А.

— Срисовывай, — велел я Гурьеву, выдав листочек и карандаш.

У Равиля своя бумага есть, а Журавлева — такая же карта, потому что разведчик. А еще у него есть «мосинка» с оптикой, отчего меня пробирает зависть — очень много с такой хорошего сделать можно. Журавлев, уверен, и делает, но я-то тоже хочу.

Срисовав и частично запомнив карту, я глянул на Гурьева — ужасные, неразборчивые каракули. Но может ему самому так понятнее?

Без пяти двенадцать, когда мы все проверили, обговорили и перепроверили еще раз, я заскучал:

— Ну че, пошли?

— Раньше начнем — раньше вернемся, — кивнул Прохоров. — Разрешите вести, товарищ лейтенант?

— Веди, Антон, — улыбнулся я.

— О, тезка! — обрадовался Гурьев.

Проигнорировав его, Прохоров выключил керосинку, и мы поднялись на ноги.

Вход в катакомбы был в нашем тылу — неприметная щель в скале, заваленная камнями, охранялась постом. Внутри — темнота, хоть глаз выколи. Зажгли два фонаря — трофейных, немецких, со шторками. Прохоров впереди, за ним я, потом Хасанов, Гурьев, замыкал Журавлёв.

Под землёй был другой мир. Тишина — плотная, ватная, с тихим стуком капели с потолка и наши шаги. Воздух сырой, холодный, пах камнем и плесенью. Своды то поднимались высоко, теряясь в темноте, то опускались так, что приходилось сгибаться в три погибели. Стены — в следах кирок, кольев и молотков. Местами попадались подпорки — рядом со сгнившими в труху стояли новые — довоенные.

— Тут до войны грибы выращивали, — тихо сказал Прохоров. — И вино держали. Теперь склады, госпиталь — не знал, что ли? — повернулся ко мне.

— Да я только с курсов и сразу под штурм, — развел я руками. — Не до катакомб было. Надо будет Петренко с моего взвода поспрошать — он из госпиталя завтра вернется.

— Знаю! — хохотнул Гурьев. — Легенда, мля — с больнички в больничку.

— Не выражайся при старших по званию, — одернул я.

— Виноват, товарищ лейтенант.

Больше Гурьеву предъявить нечего — идет правильно, выбирает куда ногу ставить. Я не забывал крутить головой и подмечать повороты и маленькие белые метки. Шли с полчаса. Раз пролезали через обвал — на животе, под нависшей плитой. Спина чувствовала тысячи тонн камня над собой, а я старался о них не думать. Выбравшись на простор,