Ищущий свет - Е. Юань

'Хм, но чтобы сделка выгорела, мне кровь из носу надлежит козырнуть такой боевой мощью, чтобы Марич сотоварищи безоговорочно поверили в триумф… Остается лишь забросить заказ на сходке Клуба Таро. Поглядим, клюнут ли на эту наживку леди «Отшельник», мисс «Справедливость» вкупе с господином «Повешенным». Ах да, мисс «Фокусника» тоже списывать со счетов нельзя — она ведь способна выудить из пор истории фантом самого «Мира» Германа Воробья…

'Загвоздка лишь в том, что прямо сейчас отстегнуть им достойный гонорар мне банально не по карману…

«Выходит, придется слезно молить о кредите или раздавать клятвенные векселя, обещая расплатиться до последнего пенни, как только я вскарабкаюсь на престол графа…»

Дойдя до этой мысли, Эмлин внезапно всем сердцем, до щемящей дрожи возблагодарил небеса за то, что в свое время примкнул к рядам Клуба Таро.

В его картине мира это была единственная, поистине уникальная ложа, где пустые посулы грядущих барышей можно было играючи обменять на осязаемую, сокрушительную мощь прямо сейчас.

В то время как в закромах рода Крови или в тех же ортодоксальных Церквях тебе надлежало бы горбатиться годами, по крупицам сколачивая капитал заслуг, дабы лишь получить жалкое право встать в бесконечную очередь за Потусторонними характеристиками и ритуалами возвышения. Порой бедолагам-магам не хватало и всей жизни, чтобы наскрести нужную дань.

«Всё это до боли смахивает на некий кредит доверия, где железобетонным гарантом выступает сам господин „Шут“. Под этот залог я раздаю контракты, а когда благополучно совершу прорыв — гашу должок единым махом или в рассрочку…» — Эмлин, ведомый въевшейся привычкой, виртуозно препарировал суть интриги, перекладывая её на понятные, обыденные реалии.

И пускай сам он отродясь не обивал пороги банков с протянутой рукой, кое-кто из вампирской братии собаку съел на подобных аферах, то и дело делясь горьким опытом в кулуарах.

— Как-никак, львиная доля их сородичей страдала от весьма специфических, бездонных хобби, сжирающих целые состояния. А поскольку их драгоценные коллекции сбыть с рук в одночасье было немыслимо, кровососам то и дело приходилось выкручиваться, перехватывая деньжата у приятелей или влезая в кабалу к финансистам.

В памяти Эмлина ослепительной вспышкой воскрес один бедолага-вампир. Этот парень напрочь был лишен коммерческой жилки, перебиваясь жалкими гонорарами врача, но при этом умудрился положить глаз на воистину бесценный шедевр искусства. Дабы наложить на него лапы, он влез в астрономические долги перед Баклундским банком.

А поскольку закладывать родовое гнездо жаба давила, этот хитрец виртуозно оседлал свое баснословное вампирское долголетие. Он дотошно тянул лямку выплат добрых двести лет! Разумеется, для отвода глаз перед смертными клерками он разыгрывал целый спектакль: дескать, батюшка преставился — должок переходит к сыну, сынок сыграл в ящик — расхлебывает внук.

Эмлин всегда выносил этой авантюре один-единственный, железобетонный вердикт: «Кристальная, безупречная честность!»

…………

Баклунд, Северный район. У парадных врат собора Святого Самуила.

Обыватели, выстроившись в несколько понурых шеренг, покорно, шаг за шагом продвигались вперед. Из рук суетящихся клерков Лоэнского фонда помощи малоимущим они принимали свои жалкие пайки: хлеб, сушеные грибы да цукаты.

Эта река людского горя брала начало у самых церковных дверей, тянулась через всю площадь и закладывала добрый пяток петель. Куда ни кинь взгляд — всё тонуло в густом, беспросветном море голов.

Одри, возвышаясь на ступенях аккурат за спиной Мелиссы, безмолвно созерцала эту леденящую душу панораму, впитывая каждую каплю развернувшейся перед ней трагедии.

Её взор безошибочно выхватывал изможденные, желчные лица горожан, в чьих глазах полыхала первобытная, животная тоска. Она видела матерей, судорожно баюкающих на груди младенцев и затравленно, с отчаянием косящихся на бесконечную, словно застывшую очередь. Попадались и те, кто еще вчера щеголял достатком: мужчины в строгих, пускай и помятых костюмах, дамы в некогда элегантных длинных платьях. Эти бедолаги наглухо надвигали шляпы на глаза или прятались за густыми вуалями, до смерти боясь, что кто-то из знакомых распознает их в этом унизительном строю.

Нет-нет да и находились отчаявшиеся смельчаки, порывавшиеся плюнуть на порядок и пролезть без очереди. Таких ушлых бедолаг дежурящие в оцеплении пасторы вкупе с констеблями безжалостно брали за шкирку и под белы рученьки вышвыривали в самый хвост.

Пайки разлетались один за другим, а громоздящиеся за длинными столами пухлые мешки стремительно, неумолимо оседали, превращаясь в пустую, жалкую мешковину.

И вот наступил тот самый роковой миг: съестные припасы иссякли до последней крошки. Вот только исполинская, змеящаяся очередь поредела дай бог наполовину.

Те несчастные, кому так и не досталось вожделенной подачки, не в силах были сдержать проступившую на лицах горькую смесь свинцового разочарования, глухой безнадеги, щемящей обиды и немых, отчаянных мольб. Впрочем, никто не бунтовал и не рвал глотки в истерике. Толпа лишь покорно, словно сломанные заводные куклы, развернулась и деревянным шагом поплелась к другим точкам раздачи.

За минувшие месяц-другой эти люди хлебнули подобного горя сполна, намертво усвоив железобетонную истину: любые приступы ярости — это лишь бездарное транжирство тех крох энергии, что еще теплились в их истощенных телах. Сорвись они в истерику — и им банально не хватит сил дотащиться до соседнего приюта или лавки с дешевой снедью.

И теперь они брели прочь с площади, с абсолютно окаменевшими физиономиями и остекленевшими, безжизненными глазами, до боли напоминая бредущие в никуда стаи ходячих мертвецов.

И в этом сюрреалистичном потоке одна из тех самых матерей, намертво стискивающая в объятиях ребенка, внезапно пошатнулась и, не удержавшись на ногах, грузно рухнула прямо на брусчатку.

Зажатый в её руках малыш тотчас же зашелся в истошном, надрывном реве, в котором сквозила пронзительная, неподдельная боль от удара.

Захлебываясь слезами и судорожно икая, кроха жалобно пролепетал:

— Мамочка, я так кушать хочу…

— Потерпи, родной, сейчас всё будет, вот-вот покушаем. На площади Памяти точно дают хлебушек… — женщина торопливо подхватила чадо на руки, суетливо поглаживая его по сгорбленной спинке. Сквозь эти отчаянные уговоры по её изможденным щекам градом покатились горькие слезы.

Воочию узрев эту рвущую сердце сцену, Одри уже было приоткрыла рот, порываясь вмешаться, как вдруг заметила, что Мелисса сноровисто выудила из скрытого под столом деревянного ящика сверток со снедью и пулей метнулась к несчастным.

— Ох, я тут совсем закрутилась и не заметила, вот, держите, осталась еще одна порция… — Мелисса мягко опустилась на корточки, всучив женщине вожделенный хлеб, грибы да цукаты. Девушка проронила эти слова едва слышным, конспиративным шепотом, до смерти боясь спровоцировать кровавую свалку среди снующих вокруг голодающих.

На самом-то деле, эти жалкие остатки предназначались исключительно для самих клерков фонда, денно и нощно рвущих жилы