Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

Хороший текст конкретен. Поэтому наших бизнесменов и бюрократов не научишь писать хорошо ни за что: конкретность прямо противоречит их интересам. Где бюрократ скажет «малоимущие», хороший писатель напишет «бедняки»; если бюрократ от образования объявит кого-либо «страдающим нарушениями обучаемости», хороший писатель назовет того же человека тупицей либо лентяем; если же бизнесмен (либо женщина) говорит «по конкурентоспособным расценкам», хороший писатель скажет «задешево». Заметьте: хороших писателей никогда не выбирают на государственные или хоть муниципальные должности. Норман Мейлер и У. М. Бакли пробовали избираться – не вышло. (Мало этого, единственным хорошим писателем, выигравшим крупные выборы, был Уинстон С. Черчилль, и тот потерпел сокрушительное поражение, стоило только завершиться войне).

Хороший текст богат метафорами, но не претенциозно-вычурен. Допустим, английское общество около 1850 года сравнивается с октябрьским днём (тут я, разумеется, ссылаюсь на Г. Дж. Уэллса), и сказано то и другое таким образом, что вы начинаете понимать и то и другое намного лучше. Более того, сравнение кажется вполне естественным! Помните, как (если не ошибаюсь) Партридж из «Тома Джонса» пошёл смотреть Гаррика в роли Гамлета и сказал: если б он, дескать, сам увидел привидение, начал бы точно так же? Вот и здесь то же самое.

И, наконец, хороший текст многоярусен, будто клубный сандвич. Учёные мужи утверждают, что писать следует линейно, по одной мысли за раз. Однако хороший писатель нередко высказывает разом две мысли, а порой три и даже четыре. К примеру, Филдинг, работая над фрагментом о походе на «Гамлета», сообщает нам нечто об игре Гаррика и в то же время о Партридже!

Только, будьте добры, поймите: я вовсе не склонен объявлять все мои тексты хорошими, но утверждаю, что неизменно стараюсь сделать их как можно лучше.

Дж. Г.: Есть ли у вас средство от писательского ступора? Если да, какое?

Дж. В.: Я борюсь с писательским ступором, прекращая всё ненужное общение. Ничего не читаю, не смотрю телевизор, не пишу писем и даже разговариваю лишь о самых важных повседневных делах. А вместо всего этого надолго ухожу гулять в одиночестве, или переключаюсь на физический труд – скажем, берусь красить комнату или вскапывать огород. Обычно через три-четыре дня средство действует.

Дж. Г.: В последнее время я много размышляю о фотографии – особенно о грандиозном споре, что она такое, искусство или документ?

Дж. В.: «Искусство» и «документ» – предметы вовсе не взаимоисключающие. Фотоснимки (разумеется, всё это только моё личное мнение) могут быть документами, однако не все из них таковы. Могут ли они быть произведениями искусства? По-моему, нет. Очень уж многое тут зависит от мастерства, и очень многое от оснащённости (если вам доводилось когда-либо видеть книгу «Уносимые по ветру», вспомните о ней: там множество великолепных фото насекомых в полёте… но я так снять бы не смог за отсутствием приличной аппаратуры), а ещё очень многое зависит от случая. Самый чудесный снимок, который я могу вспомнить, был сделан девятнадцатилетним матросом, никогда в жизни не имевшим фотографического аппарата, пока его не отправили к Южному полюсу, и увидевшим, как выглядят его снимки, только по возвращении в США, где он сумел проявить плёнку. А изображено там солнце над вулканом Эребус.

Единственное, что не даёт фотографии стать искусством… фотография есть механическое воспроизведение предсуществующей сцены. Разумеется, я согласен: некоторые из фотографов именуют себя художниками. Кое-кого из них даже именуют художниками другие. Однако всё это ещё ничего не доказывает. Миллионы людей, считавших себя художниками, ошибались, причём большинство из них, вполне вероятно, считал художниками хотя бы ещё один человек. Миллионы людей действительно являлись художниками, но не считали себя таковыми, и среди окружающих не считались художниками тоже. Взять для примера хоть тех, кто расписывал стены пещер, или тех, кто украшал резьбой фасад Собора Парижской Богоматери.

Применение техник – особенно в фотографии, где «техника» практически то же самое, что и «трюк» – не искусство. Продавец прибегает к техникам для завершения сделок. Мастер «боевых искусств» прибегает к техникам, чтоб свернуть вам шею, но к художникам он относится не более, чем футболист. Я мог бы за пять минут выучить вас пяти техническим приёмам, позволяющим делать снимки, весьма далёкие от «моментальных». (К примеру, смажьте края линзы объектива чуточкой вазелина, и получите сглаженную, расплывчатую границу кадра.) Однако всё это не сделает вас художницей. И даже если вы изобретёте новый приём – изобретают их что ни день, – художницей он вас не сделает также. Максимум – изобретательницей, но не художницей.

Дж. Г.: Отчего мы рождены только затем, чтобы страдать и умереть?

Дж. В.: Вот список ответов – выбирайте на вкус:

1. Мы вовсе не рождены только затем, чтобы страдать и умереть. Это касается лишь вас одной. До сих пор мы держали вас на сей счёт в неведении, но вот настала пора рассказать всё как есть.

2. Мы рождены вовсе не только затем, чтобы страдать и умереть. Должен же кто-то также плодиться, грабить и убивать.

3. Вы рождены, чтоб умереть, а я лично возражаю. Уж лучше помучаюсь ещё малость.

4. Страдаем мы, поскольку куда ж без этого денется картошка фри. А умираем, дабы спастись от страданий.

5. Умираем мы, чтоб не страдать, а страдаем, поскольку страдания лучше, чем смерть.

6. Всё вышеперечисленное.

Дж. Г.: Благодарю вас, мистер Вулф.

Интервью с Джином Вулфом. Мелисса Миа Холл

Впервые опубликованное на страницах «Amazing Science Fiction Stories» в сентябре 1981 г., интервью Мелиссы Миа Холл следует за публикацией «Книги дней» Джина Вулфа, второго сборника его рассказов, но предшествует изданию «Когтя Миротворца», второго тома «Книги Нового Солнца». Подобно Джоан Гордон, Мелисса Миа Холл не смогла удержаться от просьбы о «намёках» на содержание оставшихся книг тетралогии, и Вулф идёт ей навстречу, подбрасывая несколько новых.

Бостон, второй день «Всемирного конвента научной фантастики» 1981 г., а я собираюсь встретиться с Джином Вулфом и взять у него интервью. Прежде всего нужно установить контакт. Брожу с другом по просторному, мрачноватому, точно пещера, залу, отведённому под мелкую торговлю, и вдруг замечаю впереди средних лет человека, лысеющего, дружелюбного с виду, почти как ребёнок: глядит вокруг, глаза блестят… Сразу же понимаю: вот он, Джин Вулф, хотя никогда раньше его не видела, толкаю друга в бок.

– Это не Джин Вулф там?

Друг отвечает:

– По-моему, он.

Вижу, что Вулф собирается уходить, бросаюсь вперёд со всех ног.

– Джин! Джин Вулф! – ору, хотя понимаю, что выгляжу будто истеричка.

Вулф вежливо останавливается, протягивает руку. Я неуклюже