Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

Кстати заметить, «Песнь преследования» – история о волке как тотеме. Вначале главному герою помогает хоть как-то сориентироваться племя волков, а затем он живёт в мире, где роли лося, льва, оленя, норки и так далее приняли на себя некие существа, наполовину подобные людям. Ещё, конечно же, можно вспомнить, что волк – символ зимы, а птицы символизируют собою весну.

Дж. Г.: Используете ли вы в произведениях собственную жизнь?

Дж. В.: Вир (рассказчик в «Покое») – человек, во многом похожий на меня самого. Нет, я вовсе не хочу сказать, что со мною случилось всё то же самое, однако душой мы схожи. Такки (герой «Острова доктора Смерти и других рассказов») – такой же ребёнок, каким был я, одинокий, наивный, замкнутый, а Николас (мальчик из «Смерти доктора Острова») – мальчишка, каким я мог бы и в некоторых отношениях очень хотел бы стать.

Дж. Г.: Мне кажется особенно восхитительным замысел «Женщины, которая любила кентавра Фола», идея технологии, возвращающей к жизни (и разрушающей) мифы.

Дж. В.: Идея технологии, «возвращающей к жизни» мифическую фауну, не просто восхитительна. Она реальна. Способность создавать кентавров и им подобных получит широкое распространение ещё при нашей с вами жизни. Когда я говорю об этом кому-либо, мне отвечают: о, нет, ну парочка самых влиятельных из учёных – ещё туда-сюда, но чтоб каждый… А вы поучиться сплайсингу генов со студентами третьего курса не желаете? Нет, я вовсе вас не разыгрываю. Колумбийский предлагает уже на будущий год.

Дж. Г.: Но захотят ли люди возвращать к жизни мифическую фауну? Не станут ли творить всякий китч на потребу толпе? Неужели вам не случалось, заглянув в лавку с любительскими поделками, видеть, как там плодят «искусство» в виде фигурок из перьев и ёршиков для трубок?

Дж. В.: Разумеется, некоторые начнут создавать монстров собственного изобретения. Но ведь создать нечто в рамках «классических» куда как сложнее и интереснее! Следует полагать, мы увидим не только драконов, но и динозавров, и вообще… Удивительно, как нелегко выдумать нечто в самом деле оригинальное! Вот я поразмыслил минутку, попробовал, и сразу, навскидку, придумал кентигра, да ещё женщину с кошачьей головой… но женщина с кошачьей головой – это древнеегипетская Баст, а мой кентигр очень похож на сфинкса!

Дж. Г.: Следующий вопрос хотелось бы задать в манере моих студентов, спрашивающих, скажем, о Борхесе. Зачем вы пишете так, что семь потов сойдёт, пока разберёшься, что к чему? Для чего все эти двусмысленности, неожиданные развязки либо отсутствие таковых («Приёмный отец» – ярчайший тому пример: история явно заканчивается подразумеваемым многоточием), эпизоды, где происходит не-пойми-что?

Дж. В.: Зачем я пишу так, что в произведениях нелегко разобраться? Не знаю… лично мне так не кажется. Конечно, я стараюсь писать как можно прозрачнее, не превращая истории в совсем иную историю, но… вы всерьёз утверждаете, что рассказы Борхеса трудны для понимания? Некоторые из них весьма заурядны (как та же «История Росендо Хуареса»), некоторые – блестящие подражания (например, «Сообщение Броуди»), некоторые – оригинальные шедевры (например, «Тлён, Укбар, Орбис Терциус»), однако все они прозрачны, точно стекло.

Вот вы спрашиваете, для чего все эти двусмысленности, неожиданные развязки либо отсутствие таковых, и приводите в пример «Приёмного отца». Без двусмысленностей не обойтись ни одной истории, стремящейся симулировать жизнь, поскольку жизнь ими полным-полна. Сегодня мы с женой ездили в музыкальный магазин, и я слышал, как она рассказывала продавцу, что, кажется, видела в другом магазине некоего выдающегося музыканта (я в музыке мало что смыслю и имени не запомнил), игравшего на пианино. Продавец ответил, что по соседству живёт музыкант, очень похожий с виду на того, о ком ей подумалось, и предположил, что на самом деле она видела нашего, местного, музыканта. Жена моя близорука, но очки носит редко, отчего и склонна обознаваться не реже любого другого – всего пару минут назад, в книжном, приняла за одного из знакомых человека совсем незнакомого. Я же не слишком прислушивался к словам продавца, хотя разговаривали они в какой-то паре футов от меня, да и, признаться, глуховат я слегка. Кого она видела? Музыканта, о котором упомянула, или же местного музыканта, упомянутого продавцом? А может, вовсе кого-то третьего, хорошего музыканта-любителя? А может быть, я превратно понял их разговор, поскольку не слышал его целиком? А не выдумываю ли я всё это, громоздя фантазии на фантазии, только затем, чтоб объяснить свою мысль? Несомненно одно: правды вам не узнать никогда.

Так или иначе, что вам неясно в концовке «Приёмного отца»? У Митча появился отец, в котором он явно нуждается, у Паркера – причина жить дальше. Ясное дело, истории того и другого на сём не заканчиваются, однако история, которую рассказываю я, история о том, как они отыскали друг друга, завершена, отчего я и прекратил барабанить по клавишам.

Дж. Г.: Какие нюансы вашего творчества превращают вас скорее в «писателя для писателей», чем в «писателя для фэнов»?

Дж. В.: Лично я себя таковым не считаю, однако сложность любого произведения действительно лучше всего поймут и оценят собратья автора по ремеслу, будь то литература или любая другая разновидность искусства. На взгляд ребёнка, жонглер, жонглирующий красными, синими, золотыми и зелёными шариками, нисколько (по-моему) не хуже того, что жонглирует кинжалом, топором, факелом и бутылкой шампанского. Однако второй жонглёр – «жонглёр для жонглёров», тот, у кого не грех поучиться даже лучшим из них.

Дж. Г.: По-моему, в «Тени палача» двусмысленности, ассоциирующиеся у меня с вашим творчеством, заметно сдержаннее. Такое ощущение, будто вы больше не беспокоились, хватит ли для них места, поскольку, проделав изрядный путь, размяли ноги как следует, но, разумеется, в конце поозорничали от всей души. Архитектурную потребность остановиться у ворот я оценила в полной мере, однако вы нарочно, целенаправленно разожгли во мне любопытство, заставив невольно задуматься, что же находится за стеной и внутри стены. Не говоря уж о том, что меня здорово зацепили и персонажи, и мир, и атмосфера романа вообще. К примеру, Трискелю с Бальдандерсом сказать почти нечего, однако оба они живые в той же степени, что и сам Севериан.

Кстати, по-моему, до цвета сажи капюшон палача на обложке не дотягивает (согласна, достичь этого нелегко), зато балкон, на котором палач стоит, в точности таков, как нужно – прямо из Гауди.

Дж. В.: Блох на суперобложке выловить можно с полдюжины. Худший огрех – там палач будто бы носит рубашку… однако для суперобложки самое главное