"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

жести нарезал и выгнул звёздочек — руки золотые, молча сидел и резал, пока не сделал целую горсть. Колька размотал бинт, нарезал на полоски — снег, вроде как, и мишура заодно. Где-то нашли кусок фольги, и Калюжный соорудил из него, проволоки и тряпицы что-то вроде звезды. Мы торжественно нанизали ее на верхушку, отошли, посмотрели.

Кривая, тощая, увешенная гильзами, бинтами и жестяными звездочками сосенка едва ли в метр высотой смотрелась специфически, но наполняла штольню запахом смолы, хвои и красиво блестела в свете окопных свечек.

— Красавица, — сказал Реваз, отступив и любуясь. — Вах! Дома как-то пальму нарядили, не так красиво было — веток мало.

Посмеялись — хорошо, почти по-праздничному. Мала ёлка, крива, украшена чем Красная армия послала, но работу свою делает — смотришь, и сразу легче на душе.

Утром тридцать первого декабря рота встала на уши — к нам приехали военкор и его фотограф. Военкор — постарше, явно битый — шрам на щеке, серые глаза. В великоватой шинели и с полевой сумкой, набитой блокнотами. Взгляд — профессиональный, на людей смотрит как на материал, а на реальность — как источник инфоповодов.

Фотограф — помоложе. Неразговорчивый, с громоздкой камерой в деревянном футляре и треногой. Важный — техника-то сложная и интересная, вокруг него сразу же образовалось кольцо из любопытных бойцов.

— Корреспондент Зорин, — представился старший. — Газета «Красная звезда». Готовим большой материал о Чапаевской дивизии и героической обороне Одессы и Севастополя. Товарищ капитан, какой взвод у вас считается образцовым?

— Третий, — сдал меня с потрохами Кравченко. — Рекомендую поговорить с товарищем лейтенантом, — кивнул на меня. — Он уже не на статью, а на целый роман подвигов наделать успел.

Посмотрев на меня, военкор подумал и спросил:

— Товарищ лейтенант, это вы — Сидорин?

На а че, раз готовил материал, не мог не услышать хотя бы о некоторых моих похождениях.

— Я, — отозвался я. — Но насчет подвигов товарищ капитан сильно преувеличил — так, пошумели немного. И не один я был, а с настоящими штатными разведчиками.

— Скромность украшает, — равнодушно заметил Зорин, доставая блокнот. — Но в это тяжелое для страны время жизненно важно освещать подвиги трудового народа.

— Можешь считать это приказом, — закрепил Кравченко.

— Слушаюсь, Павел Степанович, — козырнул я.

Фотограф куда-то убежал — полагаю, искать хорошие кадры — а мы с военкором разместились на ящиках около входа в штольню. Вокруг образовалось кольцо из тех, кто захотел послушать уже почти ротные легенды из первых ус.

Я рассказал, без прикрас и умалчиваний — так же, как рассказывал особисту. Зорин слушал, кивал и строчил — я видел, как мой доклад превращается в газетный материал. Мое сухое, казенное «подобрались ночью, сняли часовых, заложили заряд», военкор превращал в «отважные разведчики ползли под покровом ночи». Мое «командир погиб, я принял группу» — в «приняв командование над товарищами, молодой сержант повел их в неизвестность, во вражеские тылы». Газетчик лепил героику, как скульптор глину, а я просто давал фактуру.

— А правда, что вы из снайперской винтовки за один день двенадцать гитлеровцев положили? — после описания рейда спросил Зорин.

— Положил. Только это не геройство, товарищ корреспондент. Я сидел на высоте, в укрытии, а они внизу подставлялись, не зная, что по ним работают. Это не подвиг. Это как в тир сходить. Считай — расстрел мишеней.

— Ну зачем же так? — поморщился Зорин. — «Расстрел»… Читатель «расстрелу» рад не будет. Снайпер — это истребитель врагов. Пожалуй, не станем об этом писать, а то многовато подвигов для одного лейтенанта получится. Вы не против?

— Да я только «за», товарищ корреспондент, — пожал плечами я.

Дальше мы поговорили о делах насущных — Зорин записал нашу вылазку по душу корректировщика, немного воспоминаний о плотных штурмах и счел это достаточным для масштабирования героического флера на весь мой взвод.

— Нужно сделать фотокарточку, — заявил он.

— Это хорошо, бойцы рады будут, — кивнул я. — У нас там в штоленке, — кивнул за спину. — Сосна наряженная стоит, ёлкой работает. Но свет — скудный.

Зорин посмотрел на меня, прикинул:

— Со скудным светом мы работать умеем. А фронтовая сосна-ель в осажденном Севастополе — это великолепная деталь. «Даже в осаде, на передовой, идет жизнь, и бойцы встречают Новый год», — тихо, для себя, опробовал строчку будущей статьи. — Идемте! — поднялся на ноги.

— Взво-о-од, ко мне! — скомандовал я.

Наши были неподалеку, быстро собрались, и мы под завистливыми взглядами других взводов пошли в штольню.

— Лучше б пожрать привезли, чем карточки щёлкать, — буркнул Гонтаренко вполголоса. — Карточкой сыт не будешь.

— Ничё, — отозвался Владимир. — На карточке хоть в газете побудем. Жёнка увидит — порадуется, что живой.

— Это да, — смягчился Гонтаренко. — Жёнка — другое дело.

Собрались у ёлки. Началась толкотня.

— Я посередине! Я красивый! — заявил Реваз.

— Куда ты, усатый, лезешь, — оттирал его Дёмин. — Дай людям встать.

— Командир посередине должен, — рассудил Владимир. — Товарищ лейтенант, давайте в центр.

— Да я с краю постою, — отмахнулся я.

— Не положено с краю, — возразил Калюжный. — Ты командир. Командир завсегда в середине. У нас на флоте перед съёмкой знаешь как строили? По росту и по чину. Красиво выходило. А вы, пехтура, стадо стадом толчётесь.

— Так Гонтаренко флотский, а толкется больше всех! — справедливо парировал Колька.

— Товарищ мичман, отладьте построение, — делегировал я власть Петру.

Калюжный с серьёзным видом принялся расставлять. Меня — в центр, рядом командиров отделений, бойцов по краям, Кольку — вперёд, как самого молодого, на корточки. Колька оробел перед камерой, заёрзал.

— Не дёргайся, — шикнул на него Хасанов.

— Я не дёргаюсь. Я первый раз фотографируюсь.

— Первый раз? — удивился Реваз. — Совсем?

— Совсем. У нас в деревне фотографа не было.

— Тогда замри красиво, дорогой. На всю жизнь карточка.

Фотограф долго возился — ставил камеру на треногу, велел добавить окопных свечей, добыл где-то пяток керосинок — освещал сцену как мог. Что-то пробормотав про выдержку и «не могли наверху поставить чтоли?» он долго колдовал над техникой.

— Замерли! Не шевелиться! Снимаю!

Мы замерли. Весь третий взвод — у кривой сосёнки, увешанной гильзами и бинтами, в свете окопных свечек. Я в центре.