"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

— Охереть, — оценил улов Демин.

— Быстрее тащим! — поторопил народ я.

Потребовалось четыре ходки от пещеры до катакомб под нашими позициям. Когда мы уносили остатки, Зотов пыхтел под своими двумя мешками, как паровоз, а я шипел на него, чтобы пыхтел потише. Колька тащил мешок чуть не больше себя, но не жаловался. Хасанов и Гурьев несли, да ещё и страховали — один впереди, один сзади.

Дорога обратно с грузом заняла вдвое дольше. Я взмок, плечо резало лямкой. Но настроение было — отличное. Роту накормим на неделю, не меньше. А кому-то эта неделя — жизнь. Мы почти дошли до нашего выхода, когда сзади, далеко, под землёй прокатился глухой удар. Потом, через паузу, ещё один.

Эх, импульсивность.

К нашим вышли под утро, к той же щели, тем же паролем. Пост обалдел, увидев нас с мешками.

— Откуда столько⁈

— От верблюда, — ответил я очевидным. — Помогай лучше.

Добычу сдали старшине. Записывая в новую тетрадку улов, Бережной выглядел именинником и сразу вызвал поваров, велев готовить большой пир.

— Ну ты дал, Сидорин, — признавался Кузьма Лукич в большой и светлой старшинской любви ко мне. — Контуженный, блин.

— А че нам, коммунистам — пошли да обобществили, — скромно шаркнул я сапогом.

— Это ж… — Бережной перебирал консервы, мешки, не веря. — Это ж роте на пару недель, и это если полными котелками! Контуженный, ты ж нас всех спас, считай.

— Не я. Группа. И немцы — они ж, по сути, поделились. Не добровольно, правда.

Бережной хохотнул.

— Поделились. Ну спасибо им. И тебе спасибо, Сидорин. По-человечески.

— Да че там, Кузьма Лукич, — отмахнулся я. — Для себя же, считай, делал. Кстати… — я достал из кармана плитку шоколада. — Это вам, из уважения.

— Хо-хо! — оценил Бережной, взял подарок. — Дочке отправлю при случае.

Полевые кухни ожили, а следом ожили бойцы. Горячая каша с тушёнкой, галеты, концентраты — после недели на едва сдобренной крупой воде это был праздник. Ели, отъедались, повеселели, задвигались живее. Серая голодная вялость уходила с лиц.

— Командир, — сказал Гонтаренко, уплетая за обе щёки. — Ты б почаще к немцам в гости ходил. С таким приварком.

— Один раз сходил — и хватит, — ответил я. — Теперь они тот ход завалят, и больше так не выйдет. Это удача была, Гонтаренко. Один раз. Второй раз так гладко не бывает.

— А жаль.

— Ужасно жаль, — вздохнул я.

Глава 7

Ночью пришел корабль. Маленький, юркий катер. Почти чудом просочился между минами, батареями и под авиацией. Привёз патроны, гранаты, снаряды, немного медикаментов, чуть-чуть муки и — тяжёлый мешок писем. Последнее порадовало бойцов больше, чем все остальное вместе взятое.

В штольне перед пещерой Алиб… Бережного столпился народ — все, кто сейчас не на позиции. Немцы затихли, но с боевого дежурства народ снимать нельзя — надо быть идиотом, чтобы показывать врагу пустую линию обороны.

На столе у Старшины аккуратными стопками лежали письма. Можно было бы тупо выдать командирам для дальнейшей раздачи, но Бережной устроил событие, замаскировав его под процедуру — вызывал по одному для вручения.

— Гонтаренко.

— Я! — пулемётчик протолкался, цапнул конверт.

— Целых два тебе, — добавил второй старшина.

— У тебя че, две жены? — подколол Владимир.

— Дурной, чи шо? — хохотнул Гонтаренко. — От мамки и от сестры! Ты там своим скажи, шоб про хозяйство не писали, а самих кур заставили тебе отчеты писать!

Штольня грохнула. Я стоял у входа, прислонившись к камню, и смотрел на чужую радость. Чужую, но ценную и для меня. Как для командира в основном: у нас тут что-то вроде короткой белой полосы, сотканной из пассивности немцев, их жратвы и писем от родных. Короткая, но очень важная полоса.

— Бочкарёв.

Владимир взял свое письмо двумя руками, аккуратно, как голодный берет кусок хлеба, ушёл к свету у входа и стал читать, шевеля губами. Я знал, что будет дальше — в прошлый раз так же было. Дочитал, поднял голову, нашёл меня взглядом.

— Серёжка мой, — сказал он с тихой гордостью. — Кузню уже один держит. Пишет, отец, не серчай, что коня соседского запорол на ковке, рука дрогнула. А чего серчать? Парню пятнадцать, а он один за всю кузню. Я в его годы только мехи качал.

— Молодец, — с улыбкой оценил я.

— Весь в деда, — с довольным лицом добавил Владимир и спрятал письмо за пазуху.

К сердцу поближе.

— Шумилин.

Колька дёрнулся так, что чуть не упал. Схватив письмо, втиснулся под керосинку рядом с читающим свое письмо Гонтаренко и дрожащими руками открыл. Читал, и по его лицу было видно каждое слово. Губы то расползались в улыбке, то поджимались. Дочитал, прижал листок к груди, опомнился, напряженно осмотрелся — все видели, но сделали вид, что нет. Колька убрал письмо за пазуху и пошел к выходу. Остановился возле меня:

— От матери. Живые все. И Нюрка, и дед. И мамка! Велела беречься, шапку завязывать.

— Мать дурного не скажет, — улыбнулся я. — Голова у солдата должна быть холодной только метафорически, так что завязывай шапку как надо, боец.

— Так точно, — просиял он.

Я смотрел на него и думал о том, что письма сейчас важнее даже патронов. И армия, которая это понимает и возит письма ценой огромного риска — правильная армия.

— Калюжный Пётр.

В штольне повисла тишина. Все знают, что мичман пишет письма, а ответов не получает. Полгода уже так. Сидящий на корточках возле стены Калюжный похлопал глазами.

— Мичман! — рявкнул Бережной, не дождавшись адресата.

— Иду! — спохватился Петро, прыжком поднялся на ноги и пошел к столу старшины с видом человека, который не дает себе поверить в хорошее.

Петро взял конверт. Посмотрел на него так, будто тот мог укусить. Перевернул, прочитал обратный адрес, и я увидел, как у него дёрнулась щека. Закусив губу, мичман быстрым шагом прошел мимо бойцов и меня.

Я немного подождал для приличия и пошел за ним — так же, стараясь не верить в чужое счастье раньше времени.

Петро стоял под навесом возле выхода. Ящики, пепельница. Письмо было распечатано. Он читал медленно, водя пальцем, и его плечи