"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

получат это письмо (а получат ли вообще?), в газете «Красная звезда» уже выйдет статья о нас. Второй блок — ответы на детские кусочки. Всем ответил, как мог. Запечатал.

Калюжный сидел рядом. Молчал и с ухмылкой косился на мои намокшие глаза. Тоже не от горя.

К нам подошёл Колька — уже отошёл от своего письма и теперь крутился рядом, не зная, куда деть распирающую его радость.

— Дядь Петь, — обратился он к Калюжному.

— М?

— Ты обещал крейсер показать, когда хорошее настроение будет. У тебя сейчас хорошее?

— Очень хорошее, — признался Калюжный.

Встал, отряхнул штаны.

— Васько, отпустишь нас в город?

— Да че «отпустишь», вместе пошли — все равно фашисты по щелям сидят.

Каждый день из разных мест немножко постреливаю, чтобы не расслаблялись. Продуктивность маленькая, типа по полфашиста в день где-то выходит, если первый большой успех не считать, но моральное давление и стойкий нордический характер подтачивает.

Я отпросил нас у Кравченко, ротный отпустил, и мы в кузове удачно подвернувшегося грузовичка с грузом доехали до Севастополя.

Город был побитым, но живым. Дома без окон, без углов, с обвалившимися фасадами, а между ними — люди, повозки, краснофлотцы, бабы с вёдрами, мальчишки. Севастополь не желал умирать, и упорно сопротивлялся ежедневным налетам и обстрелам. И давал сдачи — где-то впереди, ближе к бухтам, раскатисто и тяжело бухнуло.

— Слышь? — оживился Петро, задрав голову. — Слышишь, как бьёт?

— Слышу. Тяжёлая.

— Это батарея, — он зашагал быстрее. — Пошли, покажу. По дороге как раз.

На входе в порт пришлось предъявить документы и честно признаться, что мы пришли чисто поглазеть. Спасибо репутации — меня вся округа знает, поэтому часовой не послал нас подальше, а дал себе труд связаться с командиром, который нас пропустил с условием «не лезть под руки».

Батарея стояла в капонире на склоне, развёрнутая стволами к северу, откуда лез немец. Орудия были большие, снятые с кораблей.

— Сто тридцать миллиметров, — озвучил калибр Калюжный и с широкой улыбкой поприветствовал бывших коллег. — Здорова, флот!

— Здорово, коли не шутишь, — отозвался пожилой командир расчёта.

Глянув на нас, он задержался на мичмане взглядом и расплылся в улыбке:

— Петро, ты чтоли? Живой, чертяка!

— А куды я денусь, Степаныч?

Мужики обнялись, командир пожал мне руку, подмигнул Кольке и вернулся к работе.

— Наши это пушки, — объяснил нам с Колькой Калюжный. — Сняли с «Червоны», когда стало ясно, что ей уже не плавать. Поставили на берег. Девять стволов, четыре батареи по городу. Корабля нет, а пушки бьют. Понимаешь, Василий? Крейсера нет, а голос его — вот он, по немцу, каждый день. Степаныч на крейсере с двадцать восьмого года. И я на нем служил. Хороший был крейсер, — грустно улыбнулся и кивнул вперед, к бухте. — Пойдемте, посмотрим на то, что от него осталось.

Мы вышли к воде. Южная бухта открылась серая, тяжёлая, в радужных пятнах мазута. И там, у дальнего причала, лежала «Червона» — завалившись на борт, осев в воду по самую палубу, задрав в небо одну побитую, смятую трубу. Надстройка переломлена, всё рыжее от ржавчины и копоти. Над водой торчало то, что когда-то было крейсером, гордостью, первым большим кораблём, который страна построила сама, для себя. Теперь это была железная туша на грунте.

Калюжный стоял у самой воды и молчал. Долго молчал. Колька рядом притих, чувствуя, что сейчас не время для вопросов. Я тоже молчал. А чего тут скажешь.

— Сашке обещал сюда привести, — сказал наконец Петро. — На палубу. Где служил, показать. Не успел, — он повернулся к нам. — Может и хорошо, что не успел — какая тут палуба?

Я не знал, что ответить, но знал Колька:

— Все равно мощь, дядь Петь! Лежит, вроде мертвая, а пушки-то по фашистам работают! Не умер крейсер, просто в сухопутные перешел. Прям как ты, дядь Петь!

Калюжный хохотнул, сдвинул Кольке шапку на глаза. Постояли ещё. Где-то за спиной снова ударила батарея — те самые девять стволов, голос мёртвого корабля, упрямо бивший по пока живому врагу.

Колька, задрав голову, разглядывал чужую погибшую красоту. И на Петра, который наконец-то получил письмо и теперь стоял прямой, успокоенный, отгоревавший своё.

— Всё, мужики, — посмотрев на часы, решил я. — Насмотрелись. Приказ был вернуться засветло.

— Пошли, — кивнул Петро.

И мы пошли обратно — мимо батареи, которая всё била и била, через избитый, но живой город. Домой, на позиции.

Глава 8

Судьба газет в Красной армии незавидна — почти сразу разбираются на самокрутки. Политрук даже не пытается просить сначала хотя бы прочитать — знает, что смысла нет, поэтому важное зачитывает нам сам, на политинформации.

Собственно поэтому я и удивился, когда Мальцев принес свежую (свежайшую из тех, что до нас добрались) «Красную звезду» прямо на позиции.

— Василий Кузьмич, посмотри-ка, вроде про твоих, — протянул мне лист Мальцев.

— Спасибо, Семен Игнатьич, — поблагодарил я. — Какая из? — спросил о россыпи небольших статей.

— Третья полоса, внизу, — подсказал он.

Я взял. Заметка была короткая, в подвале страницы, под бодрым заголовком про действия в тылу врага. Заметка рассказывала о группе диверсантов, которая по осени освободила из вражеского плена больше двух десятков красноармейцев. Место действия — абстрактное «близ Одессы», но мне этого хватило, чтобы все понять. Хватило, чтобы тугой узел где-то внутри развязался. Как ни крути и не обосновывай (а я в полном праве!), все равно получилось, что людей я бросил.

Статья так и говорила: командир группы, не имея возможности вывести всех к своим через занятый врагом большак, принял сложное решение — разделил людей и доверил вывод основной части местному проводнику, старому охотнику. Решение оказалось верным: группа вышла к Николаеву, семнадцать человек спасены. Проводник, шестидесяти девяти лет от роду, представлен к медали.

Имени командира в заметке не было. И Журавлева с Прохоровым не было. Был только дед — Ефим Ефимович Каменев. Спасибо, дед.

— Отлегло? — с улыбкой спросил политрук.

— Отлегло так, что хоть пляши, — улыбнулся в ответ я. — Самое трудное решение в моей жизни было.

В двух жизнях.

— Ефим Ефимович не подвел.

— Видел бы ты его, Семен Игнатьевич, — продолжил я радоваться. — Настоящий человек леса. Охотник. Рассказывал — у него в