"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

Подумав о том, что Зыков даже повоевать толком не успел, я продолжил работать. Работали и остальные. Минут через десять атака захлебнулась — фашисты растеряли задор и начали уходить, оставив на «нейтралке» десятки серых, мертвых пятен.

Отстреляв вслед улепетывающим врагам еще обойму — два из пяти, и то хлеб — я поднялся и пошел к Зыкову. Он лежал на дне окопа, и Владимир уже сидел над ним на корточках. Очередь пришлась в грудь, превратив ее в поблескивающую на утреннем солнце, растекающуюся со струйками крови, массу.

— Говорили же голову не высовывать, — вздохнул Владимир и закрыл Зыкову глаза. — Чему вас в учебке вообще учат?

— Воевать учат, товарищ ефрейтор, — раздался из-за спины дрожащий мальчишеский голос.

Я обернулся и увидел Федьку. Каска и лицо в каменной пыли, глине и нагаре. Зрачки расширены, руки сжали винтовку так, что пальцы дрожат от напряжения. Нехорошо. Винтовка смотрит в стенку щели, и лучше ей так и оставаться.

— Товарищ командир, в учебке хорошо учат! — заявил он.

Губы пацана задрожали, в пыли под глазами начали появляться маленькие дорожки.

— Ск-кажит-те им, — запинаясь и стуча зубами, жалобно попросил он. — А то ч-че они, а-а-а⁈..

Вопрос превратился в плач. Бросив винтовку, Федька с воем закрыл лицо руками и рухнул на дно щели, сжавшись в дрожащий клубок.

— Ты чо, Федь⁈ — выбежал из-за поворота Колька. — Ты че ноешь? Ты же мужик! — опустившись на корточки, тряхнул за плечо.

Я сглотнул ком. Пацан. Отличник.

Нагнувшись, я за затрещавший ворот вздернул Федьку на ноги. Он от удивления прекратил реветь и хлопал на меня мокрыми, красными глазами. Хорошенько размахнувшись, хлопнул пацана по плечу. Так, чтобы надолго впечаталось.

— Хорошо воевал, боец! Вижу — и впрямь отличник! Да, мужики?

— А то!

— Воин!

— Мужик!

— На совесть учили!

Федька слушал, и в его взгляд возвращалась осмысленность.

— Боевое крещение прошел, боец! — пожалев левое плечо пацана, я хлопнул его по правому. — Фашистам просраться дал! Хвалю!

Втянув сопли, Федор вытянулся по струнке и козырнул:

— Служу Советскому Союзу!

* * *

Дописав рапорт о потерях — трое сегодня, считая Зыкова — я откинулся на скалу и вздохнул. Бухгалтерия войны.

— Коль! — позвал я.

Он выбежал из входа в штольню почти сразу.

— Че там молодой?

— Дрыхнет, товарищ лейтенант, — ухмыльнулся. — Ревел как девка.

— Ревел, — признал я. — Но работал хорошо, Коль. Это нам главное. Не обижай.

— Та нужен он мне, — отмахнулся Колька. — Товарищ лейтенант, разрешите закурить?

Его восемнадцать лет теперь настоящие, поэтому может решать сам. Я кивнул на ящик рядом, Колька радостно туда плюхнулся и достал самокрутку со спичками. Сунув самокрутку в угол рта, он размашисто, рисуясь, чиркнул. Спичка сломалась, Колькины уши покраснели. Он попытался снова — получилось. Поднеся огонь к самокрутке, попыхал, раскуривая и тут же закашлялся.

— Курилка картонная! — не выдержав, заржал я и отобрал самокрутку. — Дай сюда, и не кури больше — видишь, организм отторгает?

Колька насупился.

— Ты, Коль, — я затянулся за троих мужиков в рапорте, подавил позыв закашляться, выдохнул. — Мне здоровым нужен. Щас тихо и позиционно воюем, бегать не шибко надо, но однажды побегать точно придется.

— Сам-то куришь, — заметил Колька.

— Вспомни, в какие дни, — предложил я.

Пацан подумал и отвел взгляд.

— На-ка, — я протянул ему рапорт. — Отнеси к ротному. Тебе надо ему на глаза попадаться.

Стараясь не улыбаться, Колька поднялся, взял рапорт и козырнул:

— Так точно, товарищ лейтенант!

Глава 9

Весна пришла в Севастополь неожиданно быстро. Только что был дубак, а в апреле склоны вдруг зазеленели, по балкам зацвёл тёрн, запахло прогретой землёй и, если бы не воронки да колючка, можно было бы решить, что войны и нет.

Немцы с прошлого штурма новых попыток не предпринимали, зато развили бурную деятельность: подтягивали свежие дивизии, ставили на позиции тяжёлые батареи, рыли склады и копили снаряды. Тишина была не миром, а вдохом перед тем, как ударить со всей силы. Скорый конец этой тишины чувствовали все, и от неё было муторнее, чем от обстрела.

Мы сидели в щели недалеко от наблюдательной позиции второго взвода. Все, кто сейчас не на боевом дежурстве. Коллективное чтение шедевра прошлого защитника Севастополя — «Война и мир» — мы начали еще в январе, и к этому моменту добрались до финальной трети третьего тома. Книгу читал политрук. Читал со старого, дореволюционного еще, издания. Настолько дореволюционного, что сносок с переводом французской речи в нем совсем нет.

Помощь пришла откуда не ждали — командир второго взвода, молдаванин Цуркан, оказался внуком профессиональной переводчицы с французского, которая вбила этот язык в голову младшего, самого любимого и оттого самого несчастного внука.

Собственно поэтому здесь на «чтения» и собираемся — Цуркан иначе как с наблюдательного поста (для солидности) переводить отказывается, а заменить его некем. Никто и не против на самом деле — что здесь сидеть, что в трехстах метрах в другой щели, какая разница?

— … В горницах постоялого двора не было места: все были заняты. Пьер прошел на двор и, укрывшись с головой, лег в свою коляску, — дочитав страницу, политрук заложил закладку и аккуратно закрыл лишенный обложки томик.

— Кавардачок — это да! — вытянув ноги, вернулся чуть выше по тексту Гонтаренко. — С голодухи че угодно сожрешь. Помните, как под Одессой на кашу ругались, мужики? Щас думаю — с той кашей и в гроб лечь не стыдно было.

— С кашей хоронить опасно, — ухмыльнулся Калюжный. — Выроют.

Поржали.

— А я про ядра думаю, — поделился Колька. — Ну, вот это, когда ему все кажется, будто ядро летит. У меня так же — вроде и тихо уже, и в пещере на нарах лежишь, не на позиции, а уши все равно слушают.

Мы покивали — есть такое.

— Солдаты хорошие, — поделился и Цуркан с высоты своего поста. — Видят: человек потерялся, значит надо дать горячего и к людям вывести. Барин он, не барин — после боя все одинаковые: кто живой, тому и ложку.

— У Толстого народ всегда видит главное, — заметил политрук. — И прав Лев Николаевич — вон как страна до войны хорошела!

Мнений