"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

— Запомню, командир.

Одев после бани чистое, я зажмурился от удовольствия — заново родился! Бойцы повеселели, задвигались живее. Мы сидели возле входа в штольню, курящие курили, остальные — радовались прохладе на разгоряченной коже.

— Давайте к нам, товарищ политрук! — помахал рукой Реваз направляющемуся к бане Мальцеву.

— О, третий взвод, — улыбнулся тот.

Подошел, пожал руки мне и командирам отделений, покивал бойцам и взялся за дело:

— Ну что, красноармейцы, заметили, что враг затих?

— Та это их Васько в щели снайперкой загнал, — пошутил Петро.

Посмеялись.

— Так че там с затишьем, Семен Игнатьевич? — спросил я.

— А то, — начал политрук, опускаясь на ящик. — Что выдохлись фашисты. Сегодня утром сводку получили — двадцать шестого декабря, на той стороне Крыма, наши провели успешную десантную операцию под Керчью и Феодосией. Манштейну пришлось перебросить резервы. Говорил же, товарищи, — политрук широко улыбнулся. — Не мы одни победу куем — вся наша огромная страна, в едином порыве…

Когда начинаются лозунги, мои мозги автоматически их фильтруют. Не мешаю — мне-то не нужны, но другим — очень даже: вон, глаза у бойцов натурально загораются. Дождавшись, пока лозунги иссякнут, Дёмин спросил:

— Так это нам, выходит, керченские помогли?

— Выходит, так. — Мальцев кивнул. — Вот вам, товарищи, война как она есть. Мы тут держимся — и тем самым притягиваем на себя немца, не даём ему собрать кулак. А наши под Керчью бьют — и оттягивают немца от нас. Всё связано. Нет на войне отдельного твоего окопа — есть один большой фронт, от Чёрного моря до Белого. И каждый на своём месте делает общее дело.

— Семён Игнатьевич, — спросил Реваз. — А скоро погоним их совсем? С Крыма-то?

Мальцев помолчал. Он не любил врать — я это знал.

— Не скоро, Реваз, — сказал он. — Не буду обманывать. Враг силён, и в Крыму он крепко сидит. Будет ещё тяжело — и тут, и под Керчью. Но погоним. Не в этом месяце, не в этом, может, году — но погоним. Потому что правда за нами, а на правде далеко едут. Главное — выстоять. Кто выстоит — тот и победит.

— Это да, — согласился Владимир. — Кто кого пересидит.

— Не пересидит — перестоит, — поправил Мальцев. — Сидеть мы не сидим. Мы стоим. На своём.

Мальцев ушёл, а мы ещё посидели у входа в штольню. Реваз запел. Красиво, тягуче, что-то свое, грузинское. Слов никто не понимал, но на настроение легло прекрасно, словно подведя черту под первым днем нормального отдыха.

Песня Реваза дотянулась до конца, повисла в холодном воздухе и растаяла. Кто-то попросил ещё. Реваз отмахнулся — мол, хорошего понемножку — но видно было, доволен.

— Спать, товарищи, — сказал я наконец. — Отдых отдыхом, а подъём по распорядку. Завтра матчасть в порядок, потом — обратно на позиции.

Бойцы потянулись в штольню, где было устроено что-то вроде казармы — нары в каменных нишах, тепло, сухо. Впервые за месяц — спать не в щели на ветру, а под крышей, пусть и каменной.

Я задержался у входа. Над Севастополем стояла ночь — тихая, впервые за долгое время без обстрелов. Где-то внизу било о камни море. Где-то на рейде стояли потрепанные корабли. Город спал — измученный, осаждённый, но живой.

В этот раз — выстояли.

* * *

Отдых отдыхом, а жратва заканчивалась. Пайки в очередной раз урезали, мы продолжали худеть, бойцы ходили мрачные, и командирам — мне в том числе — время от времени приходилось вмешиваться и давить в зародыше конфликты. До вываривания поясов и других кожаных изделий пока не дошло — как мы все научились шутить, это — НЗ на самый черный день.

По суше нас отрезали давно. По морю просочиться можно, но риск чудовищный — авиация и подлодки фашистские не дремлют. Словно этого мало, море еще и штормило. Медленно, верно и очень даже ощутимо глубина жопы вокруг нас увеличивалась.

— Это шо, на день? — возмущался Гонтаренко трети котелка жидкой каши без жира и обновленной хлебной пайке. — Это ж на один присест не хватит!

— А ты вон до немцев сходи, — посоветовал Владимир. — Мож поделятся сосисками.

— Сами жрут, а нам — не дают, суки! — заявил Колька.

— Сторожат, гады, — согласился Калюжный. — Помнишь, как нас на море кормили? — спросил Гонтаренко.

— От пуза кормили, мне форму менять пришлось — разжирел, — вспомнил тот. — А теперь — во! — задрал гимнастерку, показав впавший живот. — Усе соки потерял!

Посмеялись, хотя смеяться было нечему.

Еда — ладно, как-нибудь продержаться можно, а вот проблема с патронами гораздо серьезнее. Бережной выдавал боепитание чуть не поштучно, под расписку, и каждый запрос сверх нормы превращался в торг и отписки. И не поторгуешься ведь — достану старшину, он психанет, выдаст мне сверх положенного, а потом где-нибудь фланг обрушится — туда-то патронов не хватило.

Все чаще мыслями пробираясь через катакомбы до немецких складов, я даже не сразу понял, о чем мне говорит Колька:

— Командир, Новый год скоро.

— Че? — похлопал я на него глазами.

— Новый год, — удивленно повторил он. — Тридцать первое послезавтра.

А ведь и правда!

— Точно. Сорок второй на носу.

Страшный, чудовищный, но — переломный.

— А отметим? — Колька смотрел с надеждой, как пацан, каким он, в общем, и был. — У нас дома всегда отмечали. Ёлка, мамка пироги пекла…

Я посмотрел на него. Семнадцать лет пацану. Война, осада — все это сейчас для него совсем не важно.

— Отметим, конечно, — пообещал я. — Война войной, а Новый год — это святое.

Готовиться начали всем взводом, и я был удивлен энтузиазму голодных, усталых, привыкших к смертям людей.

Ёлку добыл Реваз. Где он её взял на голой крымской скале — та еще тайна, а он на вопросы только отшучивался. Ладно, не прям ёлка — сосенка, но хвоя же! С ветками! Воткнули в ящик с камнями — стоит.

— Наряжать! — командовал Реваз, будто не сосёнку ставил, а виноградник закладывал. — У кого что есть красивое — давай сюда!

Красивого было негусто, но взвод проявил смекалочку. Гонтаренко нанизал на нитку стреляные гильзы — блестят, чем не игрушки? Хасанов из консервной