"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

на шаг за последней стойкой, где полагалось дождаться, пока писарь запишет. Верен записал. Перо у него не дрогнуло, и за это она была ему благодарнее, чем за все его книги разом.

И тут дуги вздохнули ещё раз.

Не на неё — она уже стояла за ними. На то место, где только что шла. Пустое, длинное, между двумя рядами тёмного дерева. Жилы пошли светлеть по всей длине, от дверей к возвышению, — не как на конюха, глубже: до самого пола, синим, как на Дисциплину в день старших, когда кошка прошла тут хозяйкой и вылизала плечо посредине. Только кошки тут не было. Не было никого. Машина слушала пустое место и дышала на него так, будто по нему шёл кто-то, кого стоило послушать.

Старший артели поднял голову.

Он поглядел на горловину. На Айру за стойкой. Опять на горловину — на пустое место, на синее свечение, которое уже гасло. Ладонь его лежала на первой дуге, и по ладони было видно, что дерево ему что-то сказало, а он не разобрал что.

Айра не обернулась. Это она себе запретила ещё у чаши, год назад, — оборачиваться на то, что за спиной. Стоять со своим лицом и ждать, пока запишут.

— Кто прошёл? — спросил старший.

Спросил не её — зал. И зал ответил ему так, как отвечала на всё эта академия: сразу и мимо.

— Невидимый! — Это Юст, от дверей: на всякий непорядок у него первым делом находился злоумышленник. — Без очереди пролез!

— Я не пролезал! — возмутился воздух у самых дверей, где Отт держал лист. — Я тут стою! Я четвёртый! Я честно стою и жду!

— Тевр в списке четвёртым, — подтвердил Отт листу. — Четвёртым и пойдёт.

— Я и не проходил!

— Тогда кто? — Старший артели смотрел на пустое место, где стоял голос, и на пустое место в горловине, где никого не стояло, и по лицу его было видно, что артель к такому не готовили. — Пиши. — Это уже Верену. — Прошёл. Не установлено кто.

— Строка одна, — отозвался Верен, не поднимая головы. — В списке Тевр один. Записать его дважды я не могу: второй строки нет. Могу записать вздох.

— Пиши вздох.

Верен записал вздох. Айра видела со своего места, как он это делает: аккуратно, без нажима. Потом это всё равно спросят, и он это, похоже, понимал.

А Архе сошёл с места.

Она увидела это не сразу — смотрела на Верена, — а когда увидела, он уже шёл. Вдоль дуги, не спеша, с ладонью на дереве: так он ходил в день старших, и с тех пор этот шаг она узнала бы спиной. Дошёл до конца. Остановился в шаге от неё — от одной, у которой ничего ни с кем не было на двоих, ни конспекта, ни тюфяка, ни короба. Приостановился, вернее, — на два вдоха, голова набок, сам чуть в стороне. И глядел, как всегда, не на неё. В пустое место рядом с ней. Туда, где никого не было.

Так он останавливался возле двоих. Она видела это не раз и знала это за ним, как знала за Вереном очки. Возле двоих — не там, где шумят, и не там, где лица, а там, где у двоих одно общее: конспект, тюфяк, короб.

Знак под рубахой молчал — держал слово.

Молчал. Честно молчал, за одного. А услышали двоих. Вот тебе и договор, напарник: ты молчишь — за тебя говорят.

Архе постоял, поправил плащ на плече — едва заметно: плащ и так лежал. И пошёл обратно к своей стойке тем же шагом, и старший артели посторонился, хотя стоял не на дороге.

Ни слова — спрашивать он не стал: не его манера. Он нашёл. Это было видно по тому, как он шёл: от прилавка, взяв своё, уходят именно так — и больше тут делать нечего.

Ей полагалось бы испугаться. Она подождала — привычно — и не дождалась: внутри было тихо и холодно, как в погребе, где всё уже украдено. Испугаться она решила потом. Сейчас надо было стоять за стойкой со своим лицом и ждать, пока пройдут остальные.

Остальные пошли.

Ним прошла так, как ходила везде: коса тугая, руки сложены, лицо, с каким обносят обоз. Дуги вздохнули на неё один раз, и она отметила это вслух, для порядка: «Один». А поравнявшись с Айрой, добавила тише, ей одной:

— А на тебя — два. Прошла ты одна.

Не спросила — доложила.

Юст прошёл по своему уставу, который читал он один: с левой ноги, глядя прямо перед собой, — и на выходе долго искал глазами, где тут расписываются. Расписываться было негде. Он страдал.

Тевра считали дольше всех.

— Четвёртый! — объявил Отт. — Тевр.

— Иду!

Пошёл голос. Пошёл, судя по всему, честно: шаг за шагом, от дверей к возвышению, — и дерево на него дышало, как на всякого, светлело и темнело, только светлело оно на пустом месте. Старший артели вёл это пустое глазами от стойки к стойке, будто муху. Верен ждал с пером.

— Прошёл, — сообщил голос от возвышения. — Я тут. Записывайте.

— Записал, — отозвался Верен. — На этот раз — тебя.

— Спасибо!

Верен не ответил: он записывал.

Кейра прошла последней и прошла так, что писарь поднял голову:

— Кто?

— Ир, — отозвалась Кейра из-за стоек. Она уже стояла там, где ей полагалось, и никто не видел, когда она успела.

— Прошла?

— Прошла.

Верен записал и её. И на этом отдельные лица кончились бы, если бы не голый призрак.

Он вошёл в горловину с той стороны, откуда входят хозяева, — по пояс в полу, спина прямая, вид такой, будто это его тут ждали с утра, — и встал за последней стойкой, рядом с Айрой, там, где полагалось дожидаться писаря.

— Отдельное лицо, — объявил он. — Триста лет ценза. Прошу внести.

Дуги на него не дышали. Жилы даже не дрогнули: для машины его тут не было, и, к слову, не так уж она и ошибалась.

— В списке нет. — Отт в лист даже не заглянул.

— Его — есть! — Призрак ткнул в воздух у возвышения, где ещё стоял голос Тевра. — Его не видно, и его вписали! Дважды! А меня не видно триста