"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Он не спрашивает, потому что уже нашёл. Он не за вещью приезжал — то есть за вещью, но вещь в починке, под крышкой, а под крышку он не заглядывает. Он приехал за тем, что слышит. За парой. — Слово вышло у неё легче, чем она думала: в этой мастерской его уже говорили, и стены привыкли. — Пара у него теперь есть. Одна я в горловине, а вздохов — два.

— Кто второй? — спросила Тай. — Ну, чтоб я знала, кого не жечь.

Айра посмотрела на короб. Потом — выше, на потолок, туда, где над мастерской, над кузней и над всем двором были комнаты с очагом, который она разводила по утрам.

— Тот, кто расписался.

Тай открыла рот, закрыла и подлила ей ещё, половником: руки у Тай при любом известии первым делом кормили.

— Он через машину не проходил, — уточнил Верен: уточнять было его призванием. — Он у себя наверху.

— Ногами — не проходил. Знак у меня на шее с того дня, как повернулся к печати, помнит, чья он половина. Машина спрашивает Знак, а не человека. Спросила — он и ответил за двоих. За меня и за того, кого в зале не было. Вот и второй вздох.

— Ясно. — По лицу Тай было видно, что ясно ей не всё, но она решила: хватит.

— Завтра ему считать некого, — договорила Айра. — Тень была последней, ректор это сказал ещё в первый день машины: у нашего крыла больше всех времени. Время вышло. Завтра Архе уезжает и увозит Совету, что нашёл. Не камень. Нас двоих. А что Совет делает с парой — этого не знает и ректор, я спрашивала. Знает одно: второй раз прятать не станут. Вот и всё, что имеем. Не густо.

— Не густо, — согласился Верен. Очки он снял, протёр и надел, хотя они не съезжали. — Утром я подошёл мерить. Мерить нечего: ладонь от колена — а колена в плите больше нет. Стоят. Дальше, если считать, как они, — шаг. Завтра.

— Полдвора. — Тай загнула палец. — Я помню. Ты говорила: шаг у них — полдвора.

— Короб стоит, — сообщил Серак. — В починке. Мастер небыстрый.

Так в мастерской сошлось три «завтра» разом: Архе, шаг и починка, которая не кончается. И люди на все три — те же самые. Айра доела уху — от еды она не отказывалась никогда, не тот случай, — и подумала, что день у неё был выдан на дебош, а уходит на ожидание, и что ещё неизвестно, что из двух хуже.

Ждать. Полдня и ночь. Ректор полагал, я на это не гожусь. Ректор полагал правильно.

К ректору она поднялась в сумерках, с дровами — без дров она в эти комнаты уже и не ходила, — и в приёмной первым делом увидела Дисциплину.

Кошка сидела на своём подоконнике, где сидела все эти годы, и вылизывала плечо с тем видом, с каким возвращаются со службы, которую сдали по всей форме. Двор она оставила двору. На Айру поглядела одним глазом — как хозяйка на родню, которая опять понаехала, да ещё с дровами.

Огонёк над дверью мигнул — коротко, как своей: одна?

Одна.

Огонь в очаге горел.

Она остановилась на пороге с вязанкой и не сразу поняла, что не так. Огонь горел — вот что. Не догорал, как догорал обычно к её приходу, не тлел на последнем полене: горел спокойно, в полный голос, и дров в нём лежало на ночь — кто-то подложил. Ректор стоял у очага с поленом в руке — и держал он его правильно: не близко к огню, так, чтобы видно было и полено, и руку.

— Вы подложили сами.

— Я теперь вижу дрова. — Он положил полено в огонь. Аккуратно, будто клал на место найденную пропажу. — Это оказалось несложно.

— Тогда я вам без надобности.

— Дрова — без надобности.

Он повернулся от очага к ней — не на голос, а на неё. И стало видно: он смотрит. Не выше, не мимо, не на руки — в лицо, потому что теперь мог. Она поняла, что стоит на пороге с вязанкой, как стояла тут все эти ночи, и что вязанка ей сегодня ни к чему. Опустила её у двери. Руки стали пустые — чего с ней в этой комнате не случалось ни разу.

— Я вас вижу, — сказал он.

— Слышала. Вчера.

— Вчера я видел, что вы стоите. Сегодня вижу вас.

Он посмотрел ещё. Огонь трещал — дрова были еловые, а ель стреляет громче всех, — и в этом треске он смотрел на неё долго. Дольше, чем на полено.

— Ну и как? — не выдержала Айра.

— Хуже, чем на ощупь.

— …Спасибо.

— Я не договорил. — Он и правда не договорил: поправил кочергой полено, которому это было не нужно. — Хуже — потому что теперь видно, что вы думаете. Это вернулось.

— Вы говорили — последним.

— Последним и вернулось. Сегодня. — Он сел в своё кресло, лицом к очагу, и указал ей на стул напротив — не рукой, взглядом: раз уж взгляд у него снова был. — Двор.

Двор она выложила стоя и коротко: штаб всё это уже слышал, а в этом кабинете каждое слово стоило вдвое. Машина вздохнула на неё раз — как на всех. Второй — на пустое место за ней, до пола, как на кошку. Ним сосчитала, Юст объяснил Тевром, артель записала вздох. Архе сошёл с места, встал возле неё — одной — так, как стоит возле двоих, постоял и ушёл.

Ректор слушал и глядел в огонь. На «возле двоих» он не шевельнулся. Только стопку бумаг на столе — ту, что всегда выравнивал, когда в комнате делалось слишком тихо, — тронул и оставил как лежала: косо.

— Значит, он получил то, за чем ехал.

— За вещью.

— За вещью — тоже. Вещь в починке, за мастером, под крышкой, а под крышку он не заглядывает: он не спрашивает — вы сами видели. — Он говорил так, как говорил всегда, — коротко, по пунктам, вещи по именам, — и от этого было не