Попаданец по-своему - Буради Хомура

Лес встретил его тишиной — глубокой, вязкой, как вода в старом колодце. Он шёл по знакомой тропе, мимо ручья, где учился просить камни, мимо оврага, где встретил Селену впервые.

— Ты хоть знаешь, где её искать?

— Нет.

— У тебя есть план?

— Нет.

— Ты взял с собой еду?

— Бутерброд с салом.

— Тогда шансы повышаются. Бутерброд — это аргумент.

К полудню он вышел к старому дубу с дуплом. Пепел кострища был холодным — Селена не появлялась здесь минимум пару дней. Он пошёл дальше, находя следы: сломанная ветка, отпечаток сапога, капля засохшей крови на коре. К вечеру следы привели его к поляне, где ещё дымились остатки костра. Трое тел, укрытых ветками. Четвёртое — с пробитым стрелой горлом. Селена работала чисто.

Она сидела у костра спиной к нему, точила стрелу — ту самую, кривую, с неровным оперением, сделанную детской рукой.

Кайр вышел на поляну, не скрываясь. Она не обернулась.

— Зачем ты пришёл?

— За тобой.

Он сел напротив, достал хлеб, сыр, флягу с водой. Потом вынул из мешка кожаный тубус и положил рядом.

— Это тебе. От Зоськи.

Селена замерла. Медленно отложила нож и взяла тубус. Достала стрелу — ту самую, что девочка сделала для неё ещё до всего.

— Дурочка, — тихо сказала она. — Разве такими стреляют.

Пальцы, державшие стрелу, дрогнули.

— Ты расскажешь, что в Балке? — спросила она наконец.

— Зоська нарисовала твой портрет и повесила над твоим местом в трактире. Охраняет его. Мирко проверяет твои силки каждое утро. Говорит, поддерживает на случай, если ты вернёшься охотиться.

Селена долго молчала, глядя в огонь.

— Когда Эйрена предала нас... я думала — всё. Что больше никогда не смогу доверять. Я видела её холод. И ничего не сделала.

— Ты не могла знать.

— Могла. — Она подняла на него глаза. — Я охотница. Я читаю следы и людей. А теперь сижу здесь, в лесу, одна.

— А теперь я пришёл сказать, что Балка без тебя умирает. Не потому что ты нужна как боец. А потому что ты — часть её.

— Это манипуляция.

— Это правда.

Она хмыкнула — в этом хмыке было что-то от прежней Селены.

— Ладно. Я вернусь. Но никаких речей. Никаких «мы тебя прощаем». Я сама себя не простила.

— Договорились.

На рассвете они вышли к околице. Клуша рявкнула — и куры выстроились в шеренгу. Зоська выбежала на крыльцо, замерла, увидев Селену, и сорвалась с места — босая, с растрёпанными косичками.

— Ты вернулась!

Селена опустилась на корточки и обняла её — неуклюже, скупо, как обнимают те, кто разучился это делать.

— Я же обещала. Я всегда возвращаюсь.

Марта вышла на крыльцо с половником. — Завтрак в шесть. Не опаздывай.

И в её ворчании, и в смехе Зоськи, и в молчаливом объятии Селены было что-то правильное. Что-то, что Кайр уже начал забывать.

Глава 20: Что делает охотница в лесу одна

Она ушла, не попрощавшись. Оставила записку — два слова углём на бересте: «В лес. Вернусь».

Никто не знал, куда именно она ушла. Никто не знал, вернётся ли.

Сама она тоже не знала.

Первые три дня она не останавливалась. Шла через буреломы, через овраги, через ручьи, которые ещё не замёрзли, но уже дышали холодом. Не разводила костров — только один раз, в первую ночь, когда поняла, что пальцы перестали гнуться. Спала урывками, прислонившись спиной к стволу, с луком на коленях. Ела то, что находила: мёрзлую бруснику, коренья, однажды — зайца, которого подстрелила на рассвете. Сырое мясо пахло железом, и от него сводило желудок, но она заставила себя проглотить.

Она не думала о Балке. О Томаше. О том, как стояла у дуба, сжимая обрывок бумаги с почерком Эйрены, и понимала, что всё кончено. Не думала о Зоське, которая махала ей вслед с забора, прижимая к груди тряпичную куклу. Не думала о Кайре.

Особенно о Кайре.

На четвёртый день она наткнулась на следы. Не звериные — человеческие. Трое, может, четверо. Шли не таясь, ломали ветки, оставляли мусор. Обувь разная: один в сапогах с подковкой, двое в лаптях, ещё один босиком. Селена присела на корточки, провела пальцем по отпечатку. Свежий. Полдня, не больше.

Она пошла по следу. Не потому что искала приключений. Просто потому что умела это делать лучше всего на свете.

К вечеру она нашла их лагерь.

Их было четверо. Дезертиры — она определила это по обрывкам формы на двоих. Ещё двое — то ли крестьяне, то ли просто сброд. У костра лежали два связанных человека: женщина и мальчик лет восьми. Мальчик молчал, прижавшись к матери. Женщина смотрела в огонь и тоже молчала — так молчат те, кто уже всё сказал.

Селена лежала на животе за поваленным стволом и считала. Четверо. Один с топором, у второго — ржавый меч, у третьего — дубина. Четвёртый спал у костра, накрывшись драным плащом. Лук она натянула прежде, чем успела что-то решить.

Первый выстрел снял того, что с мечом. Стрела вошла в шею — он рухнул, не успев издать ни звука. Второй выстрел — в спину тому, что с топором, когда он вскочил и закрутил головой. Третий бросился в лес, и она дала ему уйти ровно на двадцать шагов — ровно столько, чтобы не задеть деревья, — и сняла на бегу.

Четвёртый, тот, что спал, проснулся от крика и не успел даже встать.

Селена вышла из-за деревьев. Перезарядила лук. Подошла к связанным и одним движением ножа перерезала верёвки. Женщина подняла на неё глаза — серые, пустые, как вода в замёрзшем пруду.

— Дорогу знаешь? — спросила Селена.

— Д-да...

— Тогда иди. На север. Там деревня. Скажешь, что от охотницы.

Она повернулась и пошла прочь. За спиной женщина что-то крикнула — кажется, «спасибо». Селена не обернулась.

Ночью она сидела у костра. Одинокого, маленького, почти бездымного, как сама себя учила. Стрелы она подобрала — все три были целы. Кровь отмыла снегом. На душе было... никак. Пусто. Так, как бывает, когда сделаешь дело и понимаешь, что оно ничего не изменило.

Она достала из-за пазухи стрелу. Ту самую — кривую, с неровным оперением, сделанную детской рукой. Зоська сделала. Дурочка. Разве такими стреляют.

Она вертела её в пальцах и смотрела на костёр. Потом убрала обратно, за пазуху, к сердцу.

Утром она двинулась дальше. Не на север — в