Двадцать два несчастья. Том 13 - Данияр Саматович Сугралинов

или просто нужных людей. Я хорошо пою, голос вполне сохранился, и меня с удовольствием приглашают на подобные мероприятия. А я довольна. Пусть хоть десять-пятнадцать процентов попадает мне в руки — но эти полторы-две тысячи тоже ведь лишними не бывают. А на новогодние, рождественские, на Восьмое марта ставка еще вдвое поднимается. Вот за этот Новый год я заработала пять тысяч…

— То есть вы хотите сказать, что всю ночь пели и заработали пять тысяч? — еле сдерживаясь, спросил я.

— Ну да. Ведь Ротозееву тоже нужно и отвезти меня, и одеть, и самому одеться — он же, как агент, находит людей, которым это интересно. Ну и вот… А я им тогда пела романсы — старинные, народные, больше белогвардейские. Я всегда их очень хорошо исполняла, с юности…

Она еще что-то говорила, говорила, а меня словно током прошибло. И тут она сказала:

— Но не думайте, я же не одна езжу. Вон Исаак Маркович тоже со мной. — Она кивнула на сухонького старичка: тот стоял у стола с чашкой чая и с наслаждением ел рогалик.

— А он что, тоже поет?

— Нет, он сам пишет юмористические фельетоны и рассказывает их. Представляете, в таком возрасте у него замечательная память, он наизусть это все рассказывает. Людям очень нравится, они всегда смеются. Но, конечно, больше трех фельетонов он рассказать не может, поэтому и зарабатывает вполовину меньше моего. Ну, даже тысяча для него — это очень хорошо, он много курит, ему как раз хватает на сигареты.

Я чуть за сердце не схватился. Получается, Ротозеев сдает талантливых стариков на корпоративы, а деньги кладет себе в карман? Эксплуатирует пожилых людей?

— Вы говорите, десять-пятнадцать процентов? — пораженно сказал я.

— Ну, не всегда десять-пятнадцать, может, иногда и чуть меньше, смотря сколько номеров просят, — почему-то заюлила она.

— Сколько Ротозеев взял себе за этот Новый год? — напрямик спросил я.

— Ну, я думаю, тысяч сорок… — вздохнула она. — А может, и больше.

«Обалдеть», — подумал я. Ему — сорок, ей — всего пять, а она, вместо того чтобы праздновать Новый год, в таком возрасте всю ночь пела романсы.

— Простите, а чем еще промышляет Ротозеев? — вкрадчиво спросил я. — Кроме того, что возит вас петь на корпоративы?

— Ну, много чем. Вон, например, Кирилловна и Филипповна — руки золотые, вяжут платья ирландского кружева. Вы же представляете, сколько стоит одно такое изделие? Ну и вот…

— И он тоже все забирает себе?

— Да ведь сами смотрите: он предоставляет им нитки, бусины, крючки, все вот эти доски, специальные манекены, он находит клиентов, делает рекламу… — неуверенно перечисляла она и запнулась. — В общем, где-то они, конечно, имеют больше, но одно платье ирландского кружева полгода делают.

— И сколько же они конкретно имеют?

Она задумалась:

— Как-то Кирилловна говорила, в прошлый раз она восемь тысяч пятьсот получила.

Я едва не задохнулся от возмущения. Я знал, сколько стоят такие платья: у Беллы было одно, еще в те времена, несколько лет назад, и обошлось оно тысяч в сто шестьдесят, а то и больше. Сейчас они и того дороже. То есть эти милые старушки полгода вяжут тонюсенькими крючками ирландское кружево, мотив за мотивом, потом иголками собирают все в платье — а Ротозеев его продает и кладет деньги себе в карман. А старушкам сует какие-то копейки — на мармелад да на крем для рук. Это же просто ужас!

— Что еще? — отчетливо скрипнули у меня зубы.

— Нет, нет, нет! — замахала руками актриса, увидев выражение моего лица. — Я и так вам уже чересчур много рассказала. Дальше я молчок!

— Достаточно, — сказал я и решительно направился обратно в кабинет. Больше сомнений в том, правильно ли мы поступаем, у меня не было.

— Это безобразие! Вы еще пожалеете! Вы не имеете права! Меня оклеветали! — верещал, брызгая слюной, Ротозеев, когда я открыл дверь. Ему что-то пытался доказать Терновский, но директор впал в истерику и никого не слушал.

— А ну тихо! — рявкнул я, все еще под впечатлением от рассказа Зинаиды Германовны.

От неожиданности Ротозеев заткнулся на полуслове, из него словно воздух выкачали.

— «Не виноват»? Что ж, возможно, мы ошибаемся.

— Вот! — аж подпрыгнул Ротозеев. — Я всегда считал вас разумным человеком.

— Подождите, — оборвал его я. — Давайте поступим иначе. Может, действительно мы ошибаемся. — Я проигнорировал изумленный взгляд Карасева и задумчивый — Капитолины Леопольдовны. — Поэтому давайте-ка сейчас выйдем в холл и спросим у стариков. Пусть они сами скажут.

— Что⁈ Что вы такое говорите⁈ Я никуда не пойду! — возмутился Ротозеев. — Вы не имеете права!

Но Прохор Евграфович схватил его за шкирку и, легонько подталкивая к выходу, поволок в холл. Мы все устремились следом.

Когда мы появились в зале, старики как раз уже разделили рогалики и пили чай, радостно переговариваясь. Актриса задумчиво стояла у окна, барабаня пальцами по замерзшему стеклу, и о чем-то размышляла — возможно, уже жалела, что все мне рассказала.

— Уважаемые товарищи! — громко, на весь холл, сказал я.

Какой-то старичок одобрительно кивнул — советское прошлое было у всех, и такое обращение им нравилось.

— Прошу буквально минуточку внимания! Сейчас перед нами стоит ваш директор. И он утверждает, что вас не обижает и ко всем прекрасно относится. Поэтому я попрошу вас: глядя ему в лицо, пусть каждый скажет все, что о нем думает. Наша комиссия должна разобраться, действительно ли мы оклеветали человека, считая, что он не дает вам нормального питания и лишает праздников. Скажите сами!

Старики подхватились с мест и плотным кольцом окружили нас.

— Да он обманывает вас!

— А меня на мою надбавку за ветерана труда облапошил! — воскликнула старушка, гневно потрясая сухеньким кулачком.

— А меня летом на рыбалку не отпустил! — проворчал какой-то дед.

— А у меня уже два раза всю пенсию забрал! Я хотел двоюродному племяннику на рождение ребенка послать немножко — а он не дал даже трех тысяч! — пожаловалась еще одна старушка.

— А я…

— И у меня!.. — полетели со всех сторон возмущенные крики.

Я слушал это, и волосы шевелились у меня на голове. Столько прегрешений — вроде и по мелочи, но над кем? Над беззащитными стариками! У которых