Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

Судя по названиям инструментов, которые он просил у сестёр, сам Владислав Осипович в этот момент как раз удалял селезёнку, продолжая ту самую операцию, что я передал ему, с того самого шага, на котором я её оставил. По звукам его работы я понимал, что этот человек — мастер экстра-класса. Один из тех, на ком держалась советская военная хирургия, не только потому, что об этом писали в учебниках и научных статьях. Он действительно был одним из тех, кто эту школу создавал, на ком она строилась.

— Мы знакомы? — не удержался я, повторив его собственную реплику, и улыбнулся под маской.

— Ну… можно и так сказать, — ответил он моими же словами, и я услышал в его голосе ответную улыбку.

Великий врач прошлого улыбался мне, стоя спина к спине и работая со мной вместе. Мы, как в лютой дворовой драке, как ни странно выглядело это, само собой возникшее, сравнение, стояли насмерть против смерти. Это было невозможно, невероятно и поразительно. Но это было именно так. Два советских врача, которых разделяли восемьдесят лет, работали по методике и системе третьего, до которого одному было ещё восемь десятков, а другому — больше полутора сотен лет. Дело Николая Ивановича Пирогова, дело русской военной медицины работало. Здесь, сейчас, в этой брезентовой палатке, пропахшей кровью, креозотом, потом, эфиром и дерьмом.

Поток стал стихать к полуночи. Мы с Данайтисом умудрялись как-то управляться со сложными случаями, притом он не стеснялся озвучивать то, что видел перед собой в ране, и уступать мне место, если мои пояснения не помогали. Так было ещё трижды — три раза, когда он видел то, что считал неоперабельным, и трижды я доказывал обратное. И каждый раз к Покровскому и Ильиной улетали на тросах живые бойцы. Серафима, кстати, успела пару раз сбегать к «соседям», помочь с ранениями конечностей, с которыми зашивался там бедный Гена.

И четыре раза помочь не могли даже знания конца двадцатого и начала двадцать первого веков. Частью потому, что чем дальше, тем сильнее эти знания опирались на достижения науки и техники, на оборудование и приборы. А частью — из-за того, что всегда был предел. Предел терпения врача и раненого, предел сил, возможностей, разумного и допустимого. Сегодня два хирурга здесь, меж этих двух бесконечных потоков, работали далеко за ним. Но все равно не могли помочь всем. Как всегда.

Когда столы опустели, мы синхронно шагнули назад. Я не видел, что Данайтис делает то же самое, и мы столкнулись спинами. И дёрнулись, оборачиваясь, ловя друг друга. Уже не боясь нарушить стерильность рук — теперь это было не важно, — подхватывая под локти падавшего, валившегося с ног товарища. Потому что ноги не держали ни молодого Ваню Николина, ни Владислава Осиповича, которому было, судя по лицу, чуть за сорок, когда он надевал маску, подходя к столу. И, кажется, крепко за шестидесят сейчас, когда стягивал её — насквозь мокрую от пота.

— Великолепная придумка с транспортёрной системой, — хрипло сказал он, переводя дыхание.

Мы стояли, по-прежнему поддерживая друг друга, как вальсирующая пара или два бойца в ринге после злого спарринга, словно не веря, что выстояли и этот девятый вал, и что следующий шаг на гудящих ногах нас снова не уронит.

— Советская механизация идеи товарища Пирогова, — улыбнулся я.

— Блестяще! Прошлое и будущее советской медицины, — вернул улыбку он.

И в том, как на нас смотрели все в палатке — Оксана, Катя, Маруся, Коля, даже Мальцев, заглянувший на мгновение, — было что-то высокое, светлое. То, ради чего мы все здесь работали. То, ради чего мы жили.

— Коллеги, прошу всех в госпиталь, — хрипло проговорил Покровский, тяжело подходя ближе. — Думаю, для комиссии уже довольно поздновато. К утру у нас будут документы по всей проделанной работе, включая сегодняшнюю, и можно будет приступить.

Он выглядел так, будто сам только что не отошёл от, а встал с операционного стола. Глаза у него слезились, щёки ввалились, но держался начальник госпиталя прямо. Только голос подводил — срывался на хрип.

— Полагаю, смысла нет, — неожиданно ответил Данайтис, всё ещё придерживая меня за предплечье. — Я, как главный хирург Западного фронта, готов подтвердить, что вызывавшая раньше вполне обоснованные вопросы статистика по летальности «четырёхсотого» теперь у меня вопросов не вызывает совершенно. Иван Николаевич, но к вам лично вопросов стало в миллион раз больше. Эти операции нужно описать и изучить. Все. Особенно то, что вы делали с тем парнем. И с тем, что вы называете «ацидофилином».

— Сделаем, Владислав Осипович, — кивнул я. — Опишем, изучим, доложим. Всё как полагается.

— Но не сейчас точно, — он хрустнул шеей так, что Маруся, стоявшая позади, вздрогнула. Точно так же, как когда услышала, кому именно она только что подавала инструменты. — Нам бы помыться и поспать хоть полчасика. А лучше — час.

В каморку мы с Колей завалились, как после кабака. Ноги не шли, головы клонились к земле. Я рухнул на свою койку, не раздеваясь, и закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё мелькали операционные столы, носилки на тросах, лица раненых, руки Данайтиса, двигавшиеся напротив моих. И этот удивительный момент, когда мы стояли, столкнувшись спинами, и держали друг друга.

— Что думаешь? — еле выговорил Коля, ложась на свою койку.

— Не могу, не хочу и не буду, — промычал я, отворачиваясь к стенке.

— Чего? — не понял Чарный.

— Думать, Коль. И тебе не советую. Если есть хоть полчаса на сон — спи, а?

Глава 7

С козырей

Утром на обходе главным был Данайтис. Чисто выбритый и свежий, будто это не он вчера отстоял со мной столько операций. В халате, под которым угадывалась военная форма, но без конкретики — затянут халат был почти под самым до синевы выбритым подбородком, поэтому о наличии петлиц, а уж тем более об их содержании, можно было только догадываться. Но мне некогда было догадываться, потому что он водил меня от койки к койке, расспрашивая о каждом раненом так, будто свататься собирался. За мной тенями ходили Оксана и Катя, время от времени подавая заполненные истории, если я путался в датах или фамилиях. В том, что и с какой целью я отрезал или сшил, путаницы не было — у хирургов с этим проще: