Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

ни торжества, ни злорадства, ни сожаления. Одна только напряжённая усталость. — Я действительно хотел бы, чтобы моя задача в комиссии ограничивалась только проверкой вашей работы. Но вы сами понимаете: она, ваша работа, не может не вызывать вопросов.

Я кивнул, потому что понимал, отчётливо и твёрдо. Но перед Оксей всё равно будет неудобно…

В этот момент дверь открылась. Не нараспашку, а аккуратно, деликатно даже по позднему времени, чтоб не скрипнуть. На пороге оказались давешний товарищ Паньков, старший от НКВД на недавней экстренно-пожарно-обморочной стройплощадке, а за ним — привычно хмурый Коля. Только вот лицо его, которое я за эти месяцы, кажется, изучил вполне, было странным. Он не то сочувствовал мне, ожидая, что суматошного доктора Николина наконец-то вот-вот заберут и разъяснят… не то собирался вытащить Наган и отбить меня, возможно, ценой собственной жизни. И это было очень тревожно.

— Товарищ дивврач, — кашлянув, «обозначился» лейтенант госбезопасности.

— Да-да, — моргнул, отводя глаза от пламени, Данайтис. — Товарищ лейтенант, согласно полученным мною в штабе округа инструкциям и задачам, я подтверждаю, что навыки и умения доктора Николина не имеют связи с немецкой, английской, французской или иными, известными мне, европейскими школами хирургии. Связи их со школой Северо-Американских Соединённых Штатов я также не усматриваю. Версию о том, что Николин — советский хирург-самородок, подтверждаю полностью. Настаиваю на том, что его методики лечения и протезирования должны как можно скорее быть описаны и тщательнейшим образом изучены специалистами. Со своей стороны обеспечу всемерное содействие, лично подготовлю и предоставлю рекомендации для Главного военно-санитарного управления, чтобы изучение это состоялось как можно быстрее.

Лицо Чарного поменялось. Моё, надо полагать, тоже. Паньков смотрел, не моргая, на Данайтиса, наверняка запоминая каждое слово, включая сложные и неожиданные. То есть все подряд.

— Ну и что же это такое, товарищи? У Ивана Николаевича, как выясняется, женитьба на носу, а он в таких стеснённых условиях жить вынужден. Я понимаю, что военное время, что есть, конечно, задачи, не менее важные. Но коммунистическая партия и товарищ Сталин, опираясь на труды товарища Маркса, учат нас: «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Способности его сомнений не вызывают ни у кого, и я лично их всецело подтверждаю. А потребностей-то только и всего, что крыша над головой, комната, где встать, разведя руки, можно не только по диагонали.

Теперь глаза на лоб полезли и у лейтенанта. То, как умело и ловко цитировал дивврач источники, и в самом деле восхищало. Бы. Только вот сил восхищаться я как-то в себе не находил — видимо, все ушли на удивление.

— Я категориччески настаиваю на скорейшем выделении товарищу Николину отдельной жилплощади, — сухо и по-балтийски протяжно резюмировал Данайтис.

Паньков странно передёрнул плечами, будто отгоняя тревожную невозможность ситуации: медицинский генерал в тёмной кладовке требовал от лейтенанта госбезопасности квартиру для военврача третьего ранга.

— И я буду ходатайствовать о представлении Ивана Николаевича к очередному званию и, вероятно, к Сталинской премии, после того, как каждая из его методик в хирургии, травматологии и протезировании будет детально описана и изучена, как и отчёты о динамике каждого конкретного случая их применения, — так же сухо добил Владислав Осипович. Всех в комнате добил.

Гулко, с каким-то аж подвывом, сглотнул за спиной лейтенанта Чарный, глаза которого были выпучены сверх всякой меры, как у больного Базедовой болезнью. Закашлялся я, подавившись воздухом, что стал в каморке как-то ощутимо гуще и плотнее — не вздохнуть. Задёргалось, сбрасывая чёрные ниточки копоти на стекло, пламя в керосинке.

— Товарищи Николин и Чарный, — каким-то деревянным голосом проговорил Паньков.

Коля умудрился будто обтечь его, просочившись в нашу с ним камеру-келью, хотя чекист стоял в дверях скалой, не шелохнувшись. Я поднялся с койки, даже не пытаясь понять, что же это такое тут творилось вокруг. Но успел заметить, как в очередном блике огонька лицо дивврача, кажется, тронула улыбка. Но гарантии не дал бы — самого меня слишком много, что тронуло за эти несколько секунд. Чуть весь целиком не тронулся.

— Согласно выписки из решения Тамбовского горисполкома, — дерево в голосе лейтенанта стало позвякивать металлом, будто бы торжественной звонкой медью. Человек-оркестр прямо, ты погляди-ка. — Нумер девятьсот семьдесят семь дробь двенадцать от двадцать третьего октября одна тысяча девятьсот сорок первого года…

Чарный сел на койку, потянув за собой и меня, как гиря на дно. Кровать под нашей тяжестью тяжело вздохнула. Мы же с Колей как-то и не дышали вообще.

— «О предоставлении служебной жилой площади товарищам Николину И. Н. и Чарному Н. С.» — продолжал монотонно, но торжественно Паньков, — вышеозначенным товарищам выделены из городского жилого фонда квартиры за нумерами девять и двенадцать в жилом доме по адресу: улица Интернациональная, дом сто шестнадцать.

Мы переглянулись с Колей. Вроде бы только шеи повернули, но он почему-то едва не сполз с койки весь — мне пришлось придержать друга за рукав.

— Прошу принять ордера, ключи и расписаться в получении.

Паньков с третьей попытки вытянул из-за спины сбившийся планшет, со второй открыл его и выдал нам бумаги и два ключа с номерными бирками на деревянных бобошках, как в старых гостиницах.

Мы синхронно приняли полученное, опустили глаза, и так же синхронно поменялись — мне достался ордер на двенадцатую, которая была выделена Коле, а ему на девятую, нашу с Оксей. И всё это —в полной тишине.

С Владиславом Осиповичем говорили на лавочке под клёном. Над Тамбовом висела мёрзлая тёмная осенняя ночь, светомаскировка города была, по крайней мере там, докуда мой глаз доставал, полной — ни лучика, ни блика. Ночью, кажется, даже печей не топили, чтоб искры не летели, хотя откуда-то чуть тянуло дымком, добавляя морозному воздуху едва уловимую малость уюта и тепла. Так бывает, когда идёшь по зимнему лесу, и замёрзший нос начинает чуять далёкие запахи жилья — это сразу прибавляет сил, вне зависимости от того, сколько ты уже месишь снежную целину. И ноги сами несут быстрее.

— Я не знаю, откуда эти ваши навыки, Иван, — продолжал Данайтис. — Но меня это и не волнует. Я вижу то, что должен видеть врач и патриот. Вы, если бы в эшелоне не было меня и моих, справились бы и один. Да, не всем помогли бы, медленнее бы шла работа. А под конец наверняка начали бы ошибки допускать от усталости. Есть предел человеческим возможностям. Не надо часто выходить за него. Вы,