Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

По мере того, как будет нарастать костная мозоль, будем постепенно, миллиметр за миллиметром, выравнивать длину конечности. Так что к весне будешь снова бегать, как новенький, на одинаковых ногах. А пока — ходить важно, по-генеральски. Медленно, зато без костылей.

— А есть предел? — вдруг спросил высокий травматолог, не отрываясь от своего блокнота. — Насколько можно увеличить длину конечности?

— Ну, наверное, пока не надоест, — пожал я плечами. — Можно и на полметра растянуть, если задаться целью. Но, как говорят хирурги, зачем? Тратить годы на то, чтобы отрастить человеку ходули? У этого метода другая задача: восстанавливать повреждённые конечности, исключая возможность инвалидизирующих укорочений. Ведь если одна нога на ладонь короче другой, да даже если на четыре-пять сантиметров — это уже приговор, «нестроевик», дорога в писари или складские учётчики.

Слово «писари» заставило Козырева вздрогнуть. Он посмотрел на свою ногу, на этот металлический каркас вокруг неё, уже без прежних страха и недоверия. Теперь во взгляде его читались лишь огромное облегчение и уважение. Было такое чувство, что он вот только что осознал вполне себе возможную перспективу сменить армейскую разведку на тыловые склады, и трезво содрогнулся.

Два врача Владислава Осиповича продолжали строчить карандашами в блокнотах. Кажется, уже во вторых по счёту — первые они исписали ещё при подготовке к операции. Не прекращали писать и в процессе, пока я сводил отломки, фискировал штифты. Думая о том, что следующим заказом Таниному папе или товарищам с Энгельса будут пластины и спицы, болты и шурупы, целый набор.

На то, как Козырев осторожно слез со стола и ушёл в свою палату, озираясь время от времени недоумённо, поддерживаемый Колей и Ваней Губерманом, Данайтис смотрел крайне задумчиво.

— Отличная работа, Иван Николаевич. Думаю, основные моменты мы поняли, дальше поможет только практика. Так ловко управляться с этими деталями сразу не выучиться.

Я постарался сохранить невозмутимое лицо, думая о том, что опять прокололся, как неумелый шпион, и что версия о придуманном мной чудо-аппарате, которым ещё только предстояло научиться пользоваться, полетела к чёртовой матери. Ну не разведчик я, не разведчик. Я — врач, который не мог себе позволить лишнюю задумчивость или театральность над «загруженным» наркозом пациентом. Потому и работал привычно, быстро.

— На десятый день сделаем контрольные снимки. Там будет соединительная ткань, её мы, конечно, не увидим, но если будет опасность вторичного смещения или образования ложного сустава — заметим и исправим, — да, «стрелки перевёл» я слишком уж «в лоб», но ничего умнее не придумалось. Травматологи застрочили в блокнотах ещё яростнее. — Через три недели начнётся обызвествление, и на рентгене костная мозоль станет видна. Формирование закончится через два-три месяца, полное сращение наступит в течение четырёх-шести месяцев… Наверное.

Последнее слово, будто брошенное вдогонку тезисам, известным по учебникам и практике прошлой жизни, прозвучало, как мне кажется, довольно странно, но коллеги внимания не обратили. Или сделали вид, что не обратили.

— Блестяще. Я повторюсь, это отличная работа. И широкая перспектива применения. Думаю, в ближайшие дни мы досконально изучим этот метод, сравним выводы и результаты с теми, что получат коллеги в Москве и Новосибирске. Но в его пользе и эффективности я и так не имею никаких сомнений.

На этом «Николинские фокусы», как говорил хмурый Покровский, или «чудеса доктора Николина», как втихаря говорили все остальные, не закончились.

Старики, Степаныч с Пантелеичем, а с ними ещё один, незнакомый мне, с бельмом на глазу, толпились у «инвалидного» поста, требуя пропустить их или позвать меня. Мы как раз спускались по лестнице, и толпа в белых халатах замерла на ступеньках, с интересом глядя за тем, как я ускорился вниз.

— Здоро́во, отцы! Чего за шум? — спросил я.

— Товарищ Николин! Двоих знаю, у третьего доку́мента нет, — пожаловался на них сержант Джураев, опять оказавшийся на переднем краю.

— Да он вечный раззява, Васька-то Косой, кованый топор! — горячился плотник. — Ну вот кто ж на режимный объект без бумаги суётся?

Сам он, как опытный и практически родной в «четырёхсотом», кажется, уже забыл о том, как совсем недавно робел и отворачивался при виде перебинтованных и загипсованных.

— Мы мальчонке руку-то, руку сладили, товарищ дохтур! — не отставал от друга старший Сухоруков. Пока стоявший, едва ли не пританцовывая от нетерпения на костылях и той же самой старой деревяшке.

— Товарищ Джураев, пропусти, пожалуйста, э́кспертную группу протезного цеха, — важно, с серьёзным лицом, обратился я к сержанту. — Под мою ответственность.

Тот кивнул не менее ответственно, обратившись к старику с бельмом:

— Фамилия, имя, отчество?

— Миронов я, сынок, Василий Алексеевич, — с готовностью выдал дед.

Постовой внёс данные со временем посещения в журнал и лишь после этого убрал с прохода костыль.

— Так, ну-ка не крутись, кованый топор! — прикрикнул Ненашев на Серёжку.

Все дети в палате с разинутыми ртами смотрели на толпу незнакомых врачей, что пришла вместе со знакомыми. Они замерли на койках, как суслики у нор, и только время от времени перешёптывались еле слышно те, кто занимал одну кровать вдвоём. Таня смотрела на дедушку и его друзей с гордостью, а Серёжа, тот, которому были обещаны два железных пальца, явно не мог усидеть на месте — так ему хотелось пощупать обновку. Новую руку. Но строгий голос плотника и моё не менее строгое лицо чуть помогли ему успокоиться.

Бандаж закрепили, застегнув маленькие латунные пряжечки, как на сандаликах, какие были у меня в раннем дошкольном детстве. Трос, пропущенный через кольцо в районе локтя на гильзе протеза, затянули в каком-то подобии крошечных тисочков или струбцины.

— Ну-ка, малыш, давай, пробовай! — выдохнул дед с бельмом. Остальные только кивнули отрывисто, тряхнув бородами.

Серёжа, вспоминая виденное в прошлый раз, когда я объяснял принцип действия тягового протеза, закусил губу. От напряжения и волнения у него аж пот на висках выступил. Мальчик отвёл плечо назад. И ничего не произошло.

— Спокойно, — ужас, что полыхнул в его глазах, заставлял говорить и действовать твёрдо, решительно. Подвести мальчишку я точно не мог, не простил бы себе такого. — Дай-ка ключ.

В ладонь сам собой, как скальпель или зажим, впрыгнул рожковый ключ на десять. Пантелеич наверняка впервые ассистировал врачу, но вышло у него так, будто годами тренировался.

— Длинноват чуть тросик. Подтянем. Кусачки!

Они тоже появились в руке самостоятельно, сменив ключ. От звука, с каким я перекусил витую струну, Серёжа вздрогнул всем