Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

— Вань! Смотри! Кафель!

— Вань, гляди-ка — тут под подоконником можно продукты хранить!

— Ух ты! Вот это стол! Столи́на целый! Ну всё, Зинка теперь точно от зависти помрёт!

Смотреть за тем, как её приводили в восторг простые вещи, было так неожиданно приятно, что я так и ходил следом с лицом счастливого дурака, пока она сновала туда-сюда.

— Фух! — устав восхищаться, она подпрыгнула и уселась на подоконник, привалившись спиной к стене, проверив предварительно, не мазалась ли побелка на откосе. — Ну всё, Николин, теперь нипочём не отвертишься. Танцы там, обжиманцы, койка, в конце концов — это всё по военному времени дело несерьёзное. Но предъявить даме такое хозяйство и не жениться — это позор и поведение, недостойное кавалера. Позорящее коммуниста!

Я стоял рядом, продолжая улыбаться. То, как она сочетала высокий слог и исконно-посконную народную мудрость, искренне умиляло.

— Ну, я, во-первых, и не думал отлынивать. А во-вторых, откуда эта мещанская меркантильность, товарищ? С каких это пор советские граждане меряются… хм-м-м… квадратными метрами?

Но, видимо, по моему лицу было понятно, что об испорченности москвичей квартирным вопросом я имел некоторое представление от того же самого коллеги-классика.

— Я, Вань, знавала тех, кто отдался бы не только за такой ордер, но даже за очередь на жилплощадь. Не на выдачу ключей, а просто чтобы чуть ближе к ней перевстать, — с неожиданной серьёзностью в голосе проговорила она, глядя, как по улице от Вокзальной площади катил неторопливо автобус.

Я как-то не придумал, как отреагировать на подобные откровения, поэтому обнял её за плечи молча. Общественный транспорт, покачиваясь, неторопливо плыл на восток, в сторону набережной и горсада. Подумалось о том, что весной там, наверное, красиво, музыка играет… И не важно, что реку, как говорила Окся, тоже звали «на три буквы» — Цна. И даже то, что до Победы ещё столько времени…

— Не придумаю, чего и ответить. Просто молча постою, ладно? — я прикоснулся щекой к её макушке.

— Да уж, ты лучше молчи, действительно. А то пошутишь опять, как ты умеешь, и мне вместо того, чтобы думать, где комод раздобыть, таз и пару кастрюль, придётся тебе глаза выцарапывать, — вздохнула стальная товарищ Смирнова.

— Не надо мне глаза выцарапывать, я к ним привык, — в шутку зажмурился я.

И она поцеловала меня. И в закрытые глаза, и в нос, и в лоб, и в губы. То, что в книжках называли «осы́пала поцелуями».

Мы ещё некоторое время посидели на широком подоконнике, глядя за тем, как гасли окна в домах через широкую Интернациональную улицу. Их закрывали плотной тканью, так, чтобы с воздуха город не был похож на город — только чёрная мёртвая земля, поля, леса и реки, без проблеска, без искорки. Огромная страна от Балтики до Чёрного моря была вынуждена прятаться по ночам от тех, кто нёс её жителям гроздья смерти под чёрными крыльями или в железных чревах летучих машин с крестами. От Онеги и Ладоги до Керчи и Туапсе смотрели в небо стволы зениток, чтобы при первых звуках налёта вспороть темноту под звёздами, помешать убийцам бомбить города, северные погосты и южные хутора. Вспомнилось, что фашисты за сорок первый уничтожили какое-то невероятное количество советских самолётов прямо на аэродромах, получив таким образом господство в воздухе. Убив не только крылатые машины, но и лётный состав, тех, кто воевал над Испанией, кто сбрасывал японцев с неба на грешную землю над Халхин-Голом.

— О чём думаешь? — шёпотом спросила Оксана.

— О том, что если у Николая Сергеевича получилось договориться с Митряшовым, и у чекистов нашлись зенитки, то эшелонам теперь проще будет добираться до нас, — ответил я. — А нам — проще принимать их, не боясь, что разбомбят прямо на станции.

— Прав был Ницше, — тяжко вздохнула она. — «Каждому своё». Я вот думаю, где бы картошки раздобыть, хоть пару мешков бы.

— Говорят, у Цицерона он эту фразу спёр. А тот — у Платона, — улыбнулся я.

— Самый умный? — товарищ Смирнова умудрилась как-то принять горделиво-вызывающую позу, не вставая с подоконника и не выбираясь и моих объятий.

— Да где уж там, — фальшиво вздохнул я. — Так, нахватался по верхам, пока полы мыл при Первой Советской в Минске.

— Мне-то не плети, — отмахнулась она. — Всем бы так полы мыть да по верхам нахватываться. Чтоб их работу оценивать аж главхирургов фронта присылали! Кстати, как думаешь, почему приехал Данайтис, а не Ищенко?

Мысли о том, почему вместо главного хирурга Юго-Западного фронта, к которому относился «четырёхсотый», прислали Владислава Осиповича, у меня были. Разные, много, в том числе взаимоисключающие.

— Откуда мне знать, Оксь? — пожал я плечами. — Может, менять думают, может, ещё по какой причине. С этими нашими показательными выступлениями, что в части врачебной работы, что в части контрдиверсионной, вопросов у командования друг к другу явно достаточно. А там, наверху, у людей свои резоны.

— Это точно, — она откинула голову так, чтобы видеть мои глаза. — И чем выше, тем сложнее. И страшнее.

— Точно. Поэтому я как-то не стремлюсь знать больше, чем положено скромному молодому военврачу третьего ранга.

— Ох и трепло ты, Николин! — фыркнула Оксана, улыбаясь. — Скромник нашёлся мне! Чекистов гоняет так, что они ему то протезный цех за ночь построят, то полевую операционную за считанные часы развернут, то, вон, хоромы какие выделят! И ещё скажи, что я вру⁈

— Неа, не врёшь. Но тут, скорее, просто повезло, — отозвался я.

— Как моя няня говорила: «везёт тому, кто сам везёт!». А ты тянешь так, что любой воронежский битюг-тяжеловоз от зависти сдохнет.

— Не трожь лошадку! — в шутку нахмурился я. — И что это за привычка такая дурацкая — всех хоронить заранее? Зинка у неё сдохнет, тяжеловоз тоже. Ты прекращай мне переводить личный состав и социалистическую собственность!

— Как скажешь, товарищ военврач, — с неожиданной покорностью ответила стальная Оксана Пална. — А хороню я всех заранее, наверное, по привычке, прав ты. Чтобы потом меньше мучаться.

Я крепче обнял её. Девочку из профессорской или вообще академической семьи, пятый год выживавшую исключительно чудом. Обладающую какой-то невозможной внутренней силой. Доверившуюся мне.

— То-то же. А про картошку не