Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

— Ничего, говорю же. Жить будем, работать. В гости ходить друг к другу… если разрешат.

Но от развития этой мысли, которая никак не хотела нормально развиваться в темноте и на ночном холоде, пришлось экстренно отвлечься.

— Николин! — женский крик в пустом коридоре заметался ласточкой меж стен. Знакомый голос, родной. Но уж больно встревоженный.

Коля рванул дверь, я влетел внутрь так, будто мы жилмассив штурмовали. Вот только скорость продвижения была другая — неслись, как на пожар, а не выцеливали каждый тёмный угол прежде, чем хоть один шаг сделать, и гранаты вперёд на всякий случай не закатывали.

— Что тут⁈

Влетев в палату, из которой и донёсся крик, я увидел Оксану, что пыталась одновременно измерить пульс бойцу на кровати у левой стены, успокоить Марусю, которая, кажется, была близка к обмороку, и начать делать непрямой массаж сердца.

— На полуслове оборвался и взялся помирать, гад! — выкрикнула она.

Для простого человека в этой одной злой фразе было бы мало данных. Но мне хватило. Мгновенная потеря сознания, агональные вздохи, судорожно-хриплые, редкие тонические подёргивания, короткие. И губы, вон, в синеву уже пошли. Значит, это, скорее всего, не асистолия — там и пульс, и дыхание угасают относительно синхронно. Получается, фибрилляция желудочков. Встало сердце. И прошло уже, пока мы летели по коридору, секунд десять. И на то, чтобы его «запустить», у меня совсем мало времени. Но, если это на самом деле фибрилляция, то…

— В сторону всем!

Оценка состояния больного заняла как раз те полторы секунды, что потребовались мне, чтобы добраться до кровати, а остальным — убраться от неё.

— Я те дам, помирать на руках у моей невесты! — прорычал я.

И ударил.

Глава 11

Ударными темпами

Левую ладонь на нижнюю треть грудины. По ней кулаком правой, мягким основанием, где ребро ладони, резко, хоть и без замаха. Глухой звук удара. Тело бойца на койке дёрнулось, выгнулось дугой и опало, как если бы я использовал привычный дефибриллятор, которого, как и много чего другого, не было и в помине. По левой кисти, которой я тряс, пока пальцами правой нащупывал пульс на сонной, растекалась боль. Глупо будет самому себе пястные кости сломать, конечно.

Пульс был. Плоховатый, но совершенно точно был, и, кажется, начинал выправляться. В палате висела тишина, какая, наверное, бывает после близкого выстрела или после драки, когда все вокруг замирают, не понимая, что всё уже закончилось, и что же это вообще происходило.

Под пальцами на сонной артерии еле заметно шевелилась чужая жизнь. Раз. Два. Три. Четыре. Темп и наполнение нарастали. Значит, и сейчас вышло оставить безносую «с носом». Да, пока слабый, неровный — но пульс. И губы, ещё секунду назад синевшие, начинали розоветь. Боец судорожно вздохнул, захрипел, закашлялся — и открыл глаза.

— Это чего хоть щас было-то опять? — выдохнул Коля, стоявший у двери. Маруся за его плечом хлопала глазами и беззвучно кивала, явно присоединяясь к вопросу. Её пальцы, сжимавшие салфетку, заметно подрагивали.

— Это значит «хрен тебе на вдоль фасаду, а не помереть, когда дежурит доктор Николин», — ответила Оксана, которая на меня, правда, тоже смотрела с некоторым недоверием.

— Ну, можно и так сказать, — кивнул я, отходя от койки и разминая ушибленную руку. — Но в истории болезни лучше написать по-другому. Вот так, например: «Внезапное ухудшение состояния, коллапс с остановкой дыхания. Проведена экстренная торакальная стимуляция. В скобочках: прекардиальная перкуссия. Эффект положительный. Ритм восстановлен».

— Пре… чего? — шёпотом уточнил Чарный.

— Да не бери в голову, Коль, — как-то по-матерински ласково отозвалась Оксана. — А то ты и так уж как попугай при кафедре мединститута: столько слов знаешь, а толку-то. Одним больше, одним меньше…

— Это методика такая, — пожалел я снова обиженно нахохлившегося сержанта. — При внезапной остановке сердца, если она вызвана фибрилляцией желудочков, резкий механический удар по грудине может восстановить нормальный ритм. Это, конечно, не стопроцентное средство, но когда выбора особо нет — можно и такое попробовать. Иногда помогает.

— А если б ты не успел? — спросил он, глядя на раненого, который уже начал вполне осмысленно моргать и переводить взгляд с одного лица на другое.

— А если б в течение минуты вот так не вделать — помер бы за милую душу, — уверенно резюмировала Смирнова. — Читали нам про такое на курсах. Только там вероятности другие были, кажется. Похуже сильно.

— Это если пробовать асистолию запустить так, — кивнул я. — Там шансов меньше, раза в три-четыре. Но у нас была чистая фибрилляция, как по учебнику.

По лицам Оксаны, Маруси, Коли и всех раненых в палате было ясно — они тех учебников не читали. И то, что вернуть к жизни того, в ком встало сердце, можно, выругавшись и двинув ему кулаком в грудь, видели впервые в жизни. Ну, кто на что учился.

— Прокапайте хлористого ему, — велел я, возвращаясь к будничному тону, давая понять, что концерт окончен. — Оксан, сделай кофеин подкожно через час, если тахикардии не будет. Марусь, следи за пульсом раз в полчаса, отмечай.

В коридоре было тихо, только два Мальцевских бойца на посту играли в шашки при тусклом свете керосинки. Игра у них была, видимо, специальная, для разведчиков: вместо фигур-фишек — квадратики из сукна разного цвета, а доска, игровое поле, нарисована прямо на тумбочке, кажется, обычным обмылком. Приди проверка — одно движение рукавом, и от неуставного времяпрепровождения нет и следа. Но мне надо было в другую сторону.

Я постучал и приоткрыл дверь, не рывком, не нараспашку, не выходя на центр кабинета, чеканя строевой шаг.

— Николай Сергеевич, разрешите?

— Да-да, Иван, заходи! — поспешно отозвался Покровский. Вслед за тем, как что-то предательски звякнуло пару раз.

На столе у него стояло то самое блюдечко для конфет, но уже пустое. И пятно рядом с ним, с одной стороны ровное, округлое, а с другой — в форме полумесяца. Такие бывают, когда немного промахиваешься, наливая напиток в рюмку. Которой на столе не было.

— Ну как, дошли до квартиры? — бодро спросил он, и я заметил, что глаза его блестят чуть сильнее обычного.

— Да, осмотрелись, спасибо. Соседей, правда, по причине позднего времени не видели никого, но это уж в другой раз, — спокойно