Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

— Ну и славно, ну и хорошо, — потёр он руки и покосился на портрет в простенке. Так, будто отчаянно стеснялся его. — А я вот решил тут…

Он склонился под стол и вытянул бутылку зелёного стекла. На этикетке было написано «Армения». Не все запасы, выходит, употребил давеча громкий генерал-майор.

— Может, по рюмашке? — неуверенно предложил Покровский.

— Почему бы и нет? Смотреть на него, что ли? — вырвалось у меня, и фраза прозвучала с интонацией Надюхи Кузякиной с того старого парома, из фильма, который, наверное, покажут только лет через сорок-сорок пять.

— Вот и я так думаю, — Николай Сергеевич оживился, потирая руки, и я вдруг увидел в нём что-то от Васи Кузякина — такое же простодушное, почти детское желание разделить внезапную радость с хорошим человеком.

Коньяк был великолепен. Настолько хорош, что было прямо вот до боли обидно употреблять его после полутора суток на ногах, на голодный желудок, «с устатку», как дед говорил. Ну, с другой стороны, хоть в компании хорошего человека.

— Выходит, не будем соседями-то? — как-то мимоходом спросил главврач, подливая себе.

— Да кто ж его знает, — пожал я плечами. — Вдруг партия решит, что вам тоже не резон в частном секторе жить, да к нам на Интернациональную переселит?

— Думаешь? — насторожился он, и рука с рюмкой замерла на полпути ко рту.

— Нет, Николай Сергеевич, не думаю. В силу позднего времени суток, сдачи дежурства и будучи находясь в состоянии — не позволяю себе, — улыбнулся я.

— Ну да, ну да… — он отпил глоток и задумчиво уставился в тёмное окно. — Алевтина Ивановна-то, вроде как, только обжилась там, на новом месте. Мы же сами из Ленинграда…

И он начал рассказывать. О том, как познакомился со своей Алей, как она, любимая дочь главного конструктора одного очень важных институтов Ленинграда, бросила всё и поехала за ним по гарнизонам. Как они пережили Финскую, как мотались по госпиталям. О том, как она, привыкшая к городской жизни, каждый раз пыталась наладить быт в частных домах-избах-бараках, с курами и огородом, и как у неё это не очень-то получалось.

Я сидел напротив него, взрослого, опытного, пожившего и повоевавшего человека, и слушал. Молча слушал историю жизни и семьи, которую он вряд ли рассказывал кому попало, понимая, что перебивать его было бы хамством и глупостью. Смеялся в тех местах, где это было уместно, хмурился в других, во многих других, находя неожиданные параллели в историях Коли Покровского и Вани Николина. И Оксаны Смирновой. Поражаясь тому, как любили свою Родину, строгую, но мать, все в этом времени. Негодуя и злясь на то, что из всего этого получилось потом.

— Ох ты, а время-то уже! — будто очнулся он, закончив очередной рассказ о том, как Алевтина Ивановна ещё на заре их совместной жизни пыталась растопить печь и едва не спалила целую улицу. — Заболтал я тебя, вот же… Это всё коньяк! Мне знакомые армяне так и говорили: хороший напиток в хорошей компании всегда сделает так, что утро придёт нежданно.

— Ну, до утра-то ещё полно времени, — дипломатично ответил я, хотя на часах было уже серьёзно так за полночь.

— Но завтра-то… сегодня уже, то есть, работать. Давай-ка расходиться, Ваня. А то сидим тут, как два сокола…

Память здешнего Николина подсказала старинную песню «Ой, как первый сокол со вторым прощался», в которой один сокол был Лениным, а второй — Сталиным. И как-то вдруг очень тревожно стало у меня на сердце от такой параллели. Не хотелось совершенно прощаться с Николаем Сергеевичем, тем более принимая на себя все его труды-заботы.

— Зря вы так, отлично посидели, душевно. А то, что с соседством там пока не вышло — так, может, оно и к лучшему? Глядишь, и вправду Алевтине Ивановне проще будет без курочек, чем с ними? И поближе к центру города? — улыбнулся я. И вполголоса добавил, понижая голос: — Если надумаете, дайте мне знать. Я попробую.

Покровский вскинул брови, проследил за моим взглядом на притихший телефонный аппарат, а потом кивнул пару раз, будто расцветая. Хороший всё-таки он мужик, права Оксана. Вон как за жену переживает.

— А тем, кто к родне в Сталинград собирается переезжать, намекните между делом, пусть ещё разок подумают, — совсем уж тихо добавил я, глядя не на него, а в окно.

Начальник госпиталя чуть нахмурился и заметно насторожился. И я вполне его понимал. Странные слова из уст человека, который непонятно откуда знает непонятно что — совершенно логичное основание для того, чтоб напрячься.

— Время военное, неспокойное. Поезда ходят с перебоями. И есть мнение, — тут я сделал значительную паузу, отметив, как от этой привычной, важной, партийной формулировки Николай Сергеевич напрягся ещё сильнее, — что лучше было бы им остаться в Тамбове, чем уезжать.

— Понял тебя, Ваня, понял… Спасибо. Поговорю и с Алей, и с дедом Толей. Соседа Анатолием Фёдоровичем зовут, — пояснил он. — Железный дед, жена у него, четыре снохи, внучат полный дом, как справляется со всеми ними — ума не приложу.

Мы попрощались, и я пошёл к себе, в свою каморку под лестницей. Думая о том, что любое слово, любое действие тут, в прошлом, имело значение, прав был Брэдбери. Пара слов, сказанных мимоходом, могла спасти несколько поколений родни неизвестного мне деда Толи. Могла, конечно, и не спасти. Но тут, как в случае с прекардиальным ударом, была вероятность на благоприятный исход. И я, как врач, не мог пропустить возможность помочь. И не пропустил. И совершенно не важно было то, что результатов я мог никогда и не узнать. Зато я точно знал, что сделал всё правильно, именно так, как и был должен.

Утром после обхода, когда я на ходу смотрел истории Тимофеева и Козырева, ко мне подошёл Мальцев. Возник, как всегда, из ниоткуда: вроде, еле заметная тень скользнула по стене, и вот он уже стоит рядом, засунув руки в карманы.

— Здоров, Вань. Слышал, перебираетесь на новые квартиры?

— Привет, Серёга. Да, собираемся помаленьку. Коля говорил — плотники решили принять в нас участие, помочь подкидышам с меблировкой, — в шутку ответил я, пожав ему руку.

— Да там не только плотники так решили, — судя по его тону, шутки он не принял. Насторожился и я.