Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

— В четвёртую смотровую, — велел я сходу. Осколочные ранения плеча, кажется, без повреждения кости.

Носилки шли вереницей: огнестрельное бедра, минно-взрывное стопы, проникающее грудной клетки, осколочное, опять осколочное… Я сортировал на одних рефлексах, выработанных годами практики ещё в прошлой жизни, и отточенных здесь до невозможного, казалось бы, автоматизма. Как учил меня один старый начмед в одной из самых первых моих командировок: «Ты, Ваня, не думай, а руками работай. Руки сами всё сделают, а голова пускай отдыхает до той поры, пока руки сомневаться не начнут».

Так я и работал. До того момента, как руки не засомневались.

На очередных носилках, которые подтащили двое санитаров, лежал старый знакомый. То есть сам-то он был парень молодой, да и познакомились мы не так, чтобы давно, но на войне время идёт совсем по-другому.

Сергуня. Молодой сержант из партизанского отряда «Искра», снайпер, что служил под началом Козырева. Тот, кого мы подобрали под Малыми Вербками, когда он из засады перебил расчёт немецкой артиллерии и чудом ушёл от ответного огня.

Теперь он лежал на носилках без сознания. И без ног.

Под одеялом угадывалось то, что от них осталось — бугры бинтов, пропитанных свежей, ещё не успевшей почернеть кровью, там, где должны были быть колени. Сержант дышал часто и поверхностно, губы запеклись, а на висках выступила та особая, липкая испарина. Ввалившиеся щёки, натянутая на остром носу кожа. А ведь курносым, кажется, был. За те дни, что он добирался сюда, парень постарел лет на двадцать, не меньше.

Но эмоции — это потом, после операции, когда вымоешь руки и сядешь в ординаторской, глядя в одну точку на стене. А сейчас — работа, та самая, которую никто за меня не сделает.

— Давай этого в первую операционную, живо! На стол, эфир уже пусть готовят. Белова где? Белова!

— Здесь я, Иван Николаевич! — Катя возникла будто из-под земли.

— Готовь инструмент. Два набора для ПХО, два ампутационных, — я говорил быстро, а Катя только кивала, запоминая и уже прикидывая, кого из санитарок за чем послать, а что быстрее достать самой.

В операционной было светло от ламп, почти так же, как в тех, к которым я привык, работая в клиниках. Ненашевские самодеятельные «кулибины» из невостребованных под «Николинские камеры» или «кошачьи ящики» зеркал наделали отражателей, да так, что теперь световой поток падал на стол почти без теней.

То, что я увидел, когда его «разобрали» на столе, заставило замереть на полсекунды даже меня. Работа поездных хирургов, которые, видимо, оперировали прямо во время движения состава, под обстрелом или сразу после него. Обе ноги Сергуни были ампутированы поспешно и грубо — правую отхватили на уровне нижней трети бедра, но так, что костный опил торчал наружу, не прикрытый мягкими тканями, а кожные лоскуты были стянуты кое-как, с явной нехваткой материала. Левую — ещё хуже, на уровне коленного сустава, с вычленением, но суставная сумка была рассечена вдоль, а хрящи раздроблены и торчали в ране, как лохмотья засохшей пенки на клюквенном киселе. Сосуды были перевязаны кое-как, сочилась кровь, медленно, но непрерывно. Ещё сутки-двое — и начался бы сепсис, который даже в моём времени лечили долго и далеко не всегда успешно, а тут, в сорок первом, это совершенно точно был билет на кладбище. Экспрессом.

— Получится? — тихо спросила Катя, которая, кажется, прочитала что-то по моему лицу, даже скрытому маской.

— Должно, Кать, — ответил я, беря в руки скальпель. — С правой начинаем.

Я работал быстро. Руки двигались сами, а голова искрила-кочегарила на полную мощность. Тут нужно было не просто переделать чужую работу, не только исключить возможность заражения. Я должен был создать такие культи, которые позволят ему ходить на протезах, и не ковылять, не волочить ноги, а именно ходить. Потому что такие, как он, не должны были заканчивать службу обрубками. Я слишком хорошо помнил, какими глазами смотрели на меня те первые бойцы, которым старик-Ненашев «сделал ноги» по моим чертежам. А ещё помнил истории о тех, кто не получил ни того, ни другого, что после Великой Отечественной, что Афганской, что обеих Чеченских. И такого весёлому и смелому парню я не желал точно, поэтому работал на полную. Иссекая размозжённые ткани, срезая отмершие участки мышц — они были серыми, дряблыми и не кровоточили при разрезе, что говорило о начавшемся некрозе. Опорную культю нужно формировать так, чтобы рубец оказался на задней поверхности, подальше от точки опоры. Кожный лоскут я выкроил с запасом, тем самым, которого не хватило поездным или полевым хирургам. Ну, у них и задача была другая — чтобы Сергуня доехал в тыл живым. И они даже справились с ней. Надкостницу отслоил распатором, чтобы костный опил потом не давил изнутри, не вызывал тех самых фантомных болей, от которых выли раньшеночами ампутанты в соседних палатах. Кость перепилил ровно, без сколов, старой, но вполне рабочей дуговой пилой, которая издавала такие звуки, что у Климовой, кажется, зубы сводило. Сосуды перевязал заново, уже по всем правилам, с прошиванием.

— Хирурги в поезде, видать, под огнём работали, — негромко сказала Катя, подавая мне шовный.

— Под огнём, — подтвердил я. — И не факт, что в поезде. Ты видела сухожилия? Срезаны почти вровень с кожей, а должны быть чуть выше, чтоб потом не мешали.

Белова только вздохнула. Она видела. Она вообще много что видела за эти месяцы, и я иногда поражался, как эта девчонка, ещё недавно бывшая студенткой, умудряется сохранять спокойствие. Хотя, наверное, так же, как и я — просто запрещая себе думать.

С правой ногой я управился меньше чем за час. Культя получилась на загляденье — ровная, гладкая, с мягкими тканями, прикрывавшими кость, и со швом, который я наложил так, что даже Покровский, заглянувший на минуту, одобрительно крякнул.

— Ваня, ты ж ему не ногу делаешь, а конфетку, — буркнул он из-под маски. — Там ещё восьмерых привезли, не тяжёлые, я возьму.

— Спасибо, Николай Сергеевич, — кивнул я, не отрываясь от работы. — Тут мне ещё час примерно.

С левой ногой было сложнее. Коленный сустав — штука капризная. С одной стороны, его хорошо бы сохранить для будущего протезирования — чем длиннее рычаг, тем легче двигать «ногу». С другой — то, что от него осталось, сохранять было опасно.

Я решился на ампутацию по Гритти-Шимановскому. Метод старый, проверенный, но требующий