Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

class="p1">Но самым поразительным было другое. Все трое вернулись налегке. Ни тюков, ни свёртков, ни коробок. Только у Коли под мышкой торчал какой-то небольшой, и, судя по тому, как он его прижимал, не тяжёлый пакет в серой обёрточной бумаге.

— А где?.. — только и смог спросить я, переводя взгляд с одного на другую и обратно.

— Кто? — с готовностью уточнил Чарный. И даже головой завертел, внимательно оглядывая сперва Мальцева, потом Оксану, потом, на всякий случай, самого себя.

— Ну… это вот всё, — я неопределённо повёл руками, пытаясь хотя бы примерно обрисовать то, что ожидал увидеть.

— А-а-а. Ну нет, кто ж сюда-то всё это попрёт, — отмахнулся Коля. И подозрительно тяжело вздохнул.

— Совсем худо? — понимающе спросил я. Никогда не любил ходить с женщинами по магазинам, даже в мирное время.

— Ну, это как посмотреть, — зловеще, как мне показалось, протянул Серёга. Глаза его на долю секунды потеряли свою обычную колючесть и стали почти что страдальческими. — Для остальных гражданок — наверняка.

— Оксан, — я понял, что от разведки деталей не допросишься. — Как сходила?

— Хорошо, Вань, — поразила она меня неожиданной лаконичностью и прямо-таки непривычно покладистым тоном. Хотя заметно усталые глаза горели. Видимо, опять какие-то дамские «секретики», о которых мне знать пока не полагалось. Или не полагалось вовсе.

— Товарищ военфельдшер! — я решил зайти с другой стороны и добавил в голос строгости. — Доложить по форме!

— Товарищ военврач третьего ранга! — голос её зазвенел. — В ходе рейда по тылам и закромам советских магазинов мною были обнаружены дефицитные товары народного потребления, включая деликатесные продукты, предметы верхней одежды, текстиль и нижнее бельё! Разрешите предъявить?

Вот же язва. Но глаза смеялись ещё сильнее, и это было удивительно: вроде бы, устала — вон, как тени под глазами залегли. Мальцев с Чарным, стоявшие за её спиной, переглянулись с неприкрытой му́кой и явным опасением.

Сама же героическая военфельдшер, начав доклад, сделала положенный строевой шаг вперёд и расправила плечи. И я опять, уже в который раз, сбился с мысли, потому что фокус моего внимания, так скажем, закономерно сместился. Она это заметила и была, кажется, произведённым эффектом довольна выше крыши.

— Не надо, — я решительным жестом рубанул воздух, изо всех сил стараясь не выходить из образа строгого командира. — Во-первых, холодно. Во-вторых, темно, и нет обзору никакого. В-третьих, может перейти в танец. А до свадьбы не положено!

Старый еврейский анекдот, где раввин рассказывал о своеобразных правилах и исключениях, всплыл в памяти сам собой. Мальцев — вот уж от кого не ожидал! — фыркнул и отвернулся, наглядно показав, что с этим примером устного народного творчества отлично знаком. Бровь Оксаны тем временем приняла неожиданный изгиб, который с равной вероятностью можно было бы назвать и гневным, и заинтригованным, и даже многообещающим. Вероятно, не сильно приличный анекдот был известен и ей.

— Да! — не удержалась она, и голос её сорвался с «военного» тона на почти девчоночий. — Осветительные приборы тоже обнаружила и добыла! Люстры, Вань, представляешь? И такие настенные, «бра» называется, тебе понравятся! Они как свечки, только лампочки!

— Хвалю! — прервал я доклад, улыбаясь. — Всем участникам операции объявляю благодарность!

— Служу Советскому Союзу! — вытянулись все трое, да так слаженно, будто полдня не склады Тамбовские дербанили, а исключительно одну эту фразу и репетировали.

А следом донеслись звуки двигателей, и в ворота заехали обе госпитальных полуторки. Одна развернулась, треща и перегазовывая, подавая кузов к левому крылу. Вторая с такими же душераздирающими звуками стала объезжать корпус, к складам.

— А это чего? — удивился я, заметив, как машут и улыбаются водители нашей троице добытчиков.

— Как чего? — вскинула тонкие брови Оксана. — Ты думал, я, как полёвка, набила нам квартиру дефицитным барахлом — и всё? Что за мещанство, Николин⁈

— И всё-таки? — понимания по-прежнему не было.

— Продукты, одеяла, бязь, миткаль на перевязочный материал. И ламп настольных охапку добыла — девки на постах все глаза себе попортили с керосинками этими. Керосину, кстати, тоже две бочки!

Она сияла, светилась, как бы не ярче тех самых настольных ламп. И я улыбался, глядя на неё, на мою Оксю.

Ночевали мы с Колей в нашей каморке под лестницей предпоследний раз. Завтра — переезд, от которого меня ненавязчиво освободили, напомнив мою же поговорку про «кто на что учился». А послезавтра — новоселье, и наше, и Чарных, невероятный для «четырёхсотого» праздник.

Санитарный казак в кои-то веки заснул не сразу, едва коснувшись головой подушки. Сперва долго ворочался на своей скрипучей койке, а потом, видимо решив, что я тоже не сплю, заговорил. Шёпотом, будто чтобы не разбудить тех, кого не было видно, но кому нас совершенно точно было слышно.

Он подробно объяснял, где именно они побывали, убив на этот «рейд» полдня. География вырисовывалась обширная: склад Центрального Универмага, базы ОРСа, спецраспределитель на Советской, ещё какой-то «закрытый» склад, куда их пустили только после того, как Мальцев предъявил какие-то особые бумаги, и даже — вот уж чего я совсем не ожидал — промтоварный магазин на Коммунальной, где «по записи» отоваривались семьи номенклатуры. Там, по словам Коли, и началось самое интересное.

— Ты вот знал, что можно торговаться, даже когда что-то бесплатно получаешь, по брони от НКВД? — возмущался он, и я буквально слышал, как он хмурит брови в темноте. — Вот и я не знал! А она как-то ухитрялась, представляешь? Чудеса какие-то в решете, высшая математика! Ей говорят: у вас карточка на два комплекта постельного белья — получите. А она в ответ: меняю эту и ещё ту, что на чулочно-носочные изделия, на во-о-он то покрывало, два одеяла и три наволочки! Вот как так можно⁈

— Бабы, — понимающе кивнул я. В темноте этого видно, конечно, не было, но Коля понял и не глядя.

— И вот такая канитель — всю дорогу! — продолжил он с тем же возмущением. — Она когда со склада выходила, и мы следом, все мешками увешанные, за ней кладовщики и завбазы только что не на коленках выползали. Провожали со слезами. Один, помню, говорит другому: «Вот же ушлая баба!». А тот ему тихо так, думал, не услышим: «Слава богу, что она не с ревизией к нам. Вот же глаз-алмаз, ватерпас… У такой четвертак лагерей не выпросишь,