Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

С этим криком молодой врач вылетел из палаты, так и не увидев, как Катя Белова показала хохотавшему Гавриле Ильичу большой палец. И как сама она улыбалась при этом — счастливо, открыто, по-детски.

Свадьба, в моём понимании, была действом масштабным и грандиозным, и в мирное ли время, в военное ли — особо без разницы. Но в этот раз вышло как-то удивительно лаконично.

Покровский, имея вид торжественно-загадочный, вызвал в свой кабинет сперва нас с Оксаной. Я явился в халате поверх формы, а она — в новом платье, которое, как выяснилось, было одним из «трофеев» вчерашнего рейда. Тёмно-синее, строгое, с белым воротничком, оно сидело на ней так, что у меня на пару секунд перехватило дыхание. А потом даже как-то неожиданно совестно стало за собственный внешний вид. Вот уж поистине красавица и чудовище.

Следом в кабинет вошли Чарный с Плетнёвой. Зинаида Ивановна выглядела, как всегда, монументально. Только в честь праздника, видимо, надела какую-то большую аляповатую красную заколку, которая делала её похожей на праздничный столб на Масленицу. Коля рядом с нею смотрелся медвежонком при медведице: маленький, взъерошенный, переминавшийся с ноги на ногу.

— Товарищи! — начал Николай Сергеевич, и голос его зазвучал с особой, почти дикторской торжественностью. — Сегодня у нас знаменательное событие! Решили сочетаться законным браком военврач третьего ранга Николин Иван Николаевич и военфельдшер Смирнова Оксана Павловна!

Зинаида Ивановна при этих словах вытянулась ещё сильнее. Коля, кажется, икнул — тихо, в кулак, но в наступившей тишине это прозвучало почти как выстрел.

— Я, в соответствии с законом и в силу данных мне полномочий, принимаю их совместное заявление, — продолжил начальник госпиталя.

Он взял со стола лист бумаги, тот самый, который мы с Оксаной заполнили под его диктовку полчаса назад, и, макнув перо в чернильницу, вывел в углу размашистое «Разрешить!». Потом, подумав, добавил дату и подпись.

— Прошу мужа и жену Николиных принять временные свидетельства о регистрации брака. Постоянные вы получите в органах записи актов гражданского состояния, как только позволит обстановка.

Суховато-торжественный тон его момента не портил ничуть. Сверкали глаза Оксаны, Зина утирала слёзы платочком, Коля смущённо покашливал, выглядя растерянно, будто это он сам только что женился.

— Как там дальше? Совет да любовь! — завершил было процедуру главврач. И вздрогнул, заметив, как свидетельница со стороны невесты, скульптурной красоты и грации товарищ Плетнёва, вдруг сложила губы, как для поцелуя, и вытаращила глаза, глядя прямо на него.

— Ах да! — Жених! Можете поцеловать невесту! — выдохнул он с облегчение. И украдкой вытер пот со лба.

Кто не видел, как сияют после таких слов женские глаза — тому нет смысла и рассказывать. Тем, кто видел — и подавно. Уже не важно, кто и что говорил чуть раньше, какие флаги и портреты висели на стенах, какие слова и какая музыка звучали. В этот миг весь мир исчез, потерялся за полыхавшим в серых озёрах счастьем. И я поцеловал мою невесту. Мою Оксю.

Зина выдохнула так, что портьеры качнулись, хоть и висели на порядочном расстоянии, а на столе начальника госпиталя судорожно дёрнулись какие-то бумаги. Коля шмыгал носом, как будто в кино смотрел «Детство Горького» или «Подруги». Это Ванина память подсказала названия современных кинолент, на просмотре которых он и сам едва не рыдал.

— Поздравляю, товарищи! — почти что выкрикнул Покровский и тут же начал аплодировать, как все начальники на всех собраниях в старых фильмах.

Захлопали все, и от этого на загорелых щеках моего личного теперь геройского военфельдшера проступил румянец. А потом резко спал, когда к аплодисментам неожиданно подключился телефонный аппарат, едва не запрыгав по столу.

— Покровский слушает! — напряжённо проговорил в трубку Николай Сергеевич. И поднял удивлённые глаза на меня. — Да, здесь. Сейчас приглашу.

И тут треснула о стену дверь, распахнутая рывком, от которого на столе перед начальником госпиталя опять тревожно взмахнули крыльями листы бумаги.

— Вань, там Серёжка козыревский помирает! — выпалил Мальцев.

Глава 14

Верить и ждать

Зина разинула рот. Коля нахмурился. Покровский выронил трубку.

— Окся — в палату бегом, я догоню! — крикнул я, одним движением разворачивая товарища… товарища жену, выходит, и подхватывая падающую трубку у самой столешницы

— Николин! — рявкнул я в трубку.

— Васин на проводе, — раздался знакомый, чуть суховатый голос. — У вас там что-то срочное?

— Да, товарищ Васин, — я чудом не развил матом мысль о том, что это военный госпиталь, а не богадельня, и тут всегда что-то срочное. О том, что умирает безногий мальчишка, который только-только поверил, что будет жить, и что мне ну вот совершенно не до болтовни.

— Перезвоните, как освободитесь! Успехов! — и в трубке что-то защёлкало.

Я всучил трубку Покровскому и рванул за Оксаной.

В палату влетел через считанные секунды после неё, сразу увидев то, чего точно не хотел. Но был готов. Сергуня лежал на койке, выгнувшись, будто пытался вдохнуть и не мог. Лицо его из просто бледного, каким оно было после операции, стало синюшным, губы вообще почти чёрные.

— Одышка, посинел, кровью харкал, — как из пулемёта отстрелялась Оксана, едва я переступил порог.

Кому другому такой краткий анамнез ничего не сообщил бы. Мне хватило за глаза.

— Давление? — на ходу снимая с Серафимы, стоявшей тут же, фонендоскоп, спросил я.

— Девяносто на шестьдесят, падает, — выпалила Маруся, стоявшая у изголовья с другой стороны. Руки её лежали под обе стороны шеи сержанта, она считала пульс и контролировала наполнение. Молодец, девочка. Растёт. — Пульс семьдесят, нитевидный!

— Руки, — мотнул головой я, прикладывая мембрану фонендоскопа к левой стороне груди.

Маруся отдёрнула пальцы. Да, именно этого я и ожидал, но до последнего надеялся не увидеть. Шейные вены набухли, выглядя в точности как на слайдах по патофизиологии, где иллюстрировали острую правожелудочковую недостаточность. Сердце не справляется, кровь застаивается, давление в малом круге растёт.

Ну, если сейчас ещё и…

— Что с ним? — не ко времени спросил кто-то, но я только палец поднял, требуя полной тишины, передвигая мембрану фонендоскопа чуть выше.

Ну да, так и есть: над лёгочной артерией, во втором межреберье, второй сердечный тон звучал громче, чем справа. Тромбоэмболия лёгочной артерии, та самая ТЭЛА, которая в моём времени лечилась тромболитиками и антикоагулянтами, а здесь, в сорок