Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

— Да всё, — вздохнул я, вынимая неудобные ушные наконечники фонендоскопа. — У нас с ним одна надежда — на спонтанный тромболизис… то есть рассасывание тромба. Организм сам должен растворить тромбы, которые уже в артерии. Всё, что можно было сделать, мы сделали. Теперь остаётся только ждать.

Да, в нашей работе, как и в работе авиамехаников, самым тяжёлым было не пилить кости, не сшивать нервы, а ждать.

Николай Сергеевич, когда я вошёл, сидел за столом и перебирал бумаги. Вид у него был усталый, но когда он поднял на меня глаза, в них читался всё тот же немой вопрос, который я видел у всех в операционной: «Ну что? Как?». Я коротко доложил о проделанной работе. Тромбоэмболия, перевязка вены, гепарин, кислород. Сделали всё, что смогли.

Покровский только головой покачал и пододвинул мне телефон.

— Васин у аппарата.

— Николин, «четырёхсотый».

— Товарищ Николин, — начал он, — поручено повторно осведомиться о том, какие потребности есть у госпиталя и у вас лично.

— У госпиталя есть потребность в монтаже магистралей для подачи кислорода из баллонов к койкам с тяжелоранеными, — сообщил я, вызвав ещё большее удивление Покровского. — Нужны препараты: гепарин, строфантин, любые глюкокортикостероиды. Полный список готов предоставить завтра утром, как и возможную схему разводки трубок-магистралей по кислороду.

— Принял, — отозвался Васин. И, помолчав, спросил: — А… вам лично?

Вот тут я на секунду замялся, потому что то, что нужно было мне лично, к медицине и снабжению никакого касательства не имело. Хотя, это как посмотреть…

— А мне лично остро необходимо пригласить на новоселье товарищей Митряшова, Березина, Матросова и вас, товарищ Васин.

Трубка замолчала. Я слышал, как на том конце провода что-то едва слышно зашуршало — кажется, старший лейтенант прикрыл микрофон ладонью и обернулся к кому-то, кто был рядом. Потом шуршание прекратилось, и голос Васина, как мне показалось, с едва уловимой ноткой удивления, произнёс:

— Принял. Передам. Спасибо. Отбой связи.

Госпиталь жил своей обычной, давно заведённой жизнью. Шли плановые операции, отправлялись на станцию стабилизированные раненые — те, кого можно было эвакуировать дальше в тыл, освобождая места для новых, в которых, как я совершенно точно знал, ещё несколько лет недостатка не будет. Ездили машины и телеги, ходили и бегали врачи и медсёстры. Шёл к концу октябрь страшного 1941 года, на фронтах каждую минуту гибли красноармейцы и командиры.

А Сергей Калинин жил.

— Говорит Москва! — раздался вдруг крик из коридора.

Я поднялся с табурета и, ещё раз проверив пульс Сергуни, вышел в коридор. Раненые, кто мог ходить, ковыляли в сторону столовой, поддерживая друг друга. Из палат неслось: «слухай там шибче, браток, расскажешь слово в слово потом, чего товарищ Левитан сказал!».

В столовую набилось народу столько, сколько на приём пищи не приходило — у Плетнёвой с первого дня были графики, какая палата во сколько питается, работа в пищеблоке была налажена строго и сразу. У стены стоял чёрный радиоприёмник — большой, тяжёлый, с матерчатым динамиком, из которого звуча знакомый голос. Я невольно вспомнил, как удивился, узнав, что ещё летом сорок первого у населения изъяли все приёмники, чтобы избежать фашистской пропаганды. Но у руководства «четырёхсотого» было специальное разрешение, и в кабинете Покровского лежала регистрационная карточка со сведениями о «владельце радиоустановки» и всеми положенными печатями. Бланк был Наркомсвязи СССР. Печати были от другого Наркомата.

— Наши войска вели бои с противником на Можайском, Малоярославецком, Харьковском и Таганрогском направлениях, — разносился над притихшими людьми голос Левитана.

Я слушал и вспоминал Первую Советскую города Харькова. Тамошних врачей и сестёр, с которыми довелось работать. Помощь и содействие сотрудников госбезопасности. Стараясь не думать о том, кто из них сейчас оставался в живых. Харьков сдали в конце октября — это я помнил из школьного курса истории. Значит, те, кто не успел эвакуироваться, сейчас или в оккупации, или в плену, или погибли. Думать об этом не хотелось совершенно, но не думать не получалось.

— За последние двадцать дней произошло дальнейшее серьёзное ухудшение морального состояния солдат немецко-фашистской армии, — продолжал Левитан. — Многие пленные немецкие солдаты проявляют явное неверие в победу фашистских войск.

— Ну, ясное дело! — раздался чей-то возбуждённый шёпот. — Куда им против Красной Армии!

— Точно! — поддержал другой голос. — Супротив нас немчура сроду не стояла!

— Стало обычным явлением, что немецкое командование водит своих солдат в бой пьяными, — с осуждением произнёс диктор.

— Вот же паскуды! — возмутилась Зина, которая стояла тут же, скрестив привычно руки под грудью. — Ничего святого во мразях, ёксель-моксель! Пьяных на верную смерть гонют — это ж до чего надо дойти!

Она говорила тихо, почти шёпотом, чтобы не мешать слушать затаившим дыхание соседям.

— Среди захваченных в плен фашистских солдат встречается много людей с серьёзными физическими недостатками, — продолжал Левитан, и в его голосе слышалось, кажется, искреннее омерзение. — Как-то: отсутствием с раннего детства одного глаза, сильной близорукостью, при которой человек без очков совершенно не видит, с хромотой в результате неоднократных операций по случаю гниения ноги и с другими подобными физическими недостатками.

— Всё, до ручки дошёл фашист! — возбуждённо зашептались раненые. — Хромых да убогих, косых-кривых на фронт шлёт! Видать по всему, здоровые-то у них уж кончились, раз такое пополнение приходит!

— Да были ли вообще здоровые там? Это ж додуматься надо — на Советский Союз сунуться! Полоумные, точно!

Вокруг меня стояли люди, у многих из которых тоже не было руки, ноги или глаза. Но собственные увечья их совершенно не заботили. Каждый знал, что здесь, в «четырёхсотом», советская медицина и «Николины чудеса» поставят на ноги, даже если их нет.

А сержант Калинин продолжал жить.

Расходились после завершения сводки нехотя, шумно и оживлённо обсуждая услышанное. В том, что всю фашистскую шваль, косых и корявых, пьяных и деморализованных, товарищ Сталин и его верные маршалы со дня на день погонят поганой метлой с родимой землицы, и уже весной вместо танков и бойцов в поля выйдут трактора и весёлые ребята, ни у кого не было ни малейших сомнений.

Слушать это осенью сорок первого года было невыносимо почти так же, как понимать то, что для Сергуни я сделать больше ничего не мог. И от этого на душе было погано. Поэтому, когда зашёл в свою камеру-келью и повернулся закрыть дверь, в чувствах пребывал