Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

— Давай ещё раз, — велел я.

Он снова потянул плечо назад, медленно. Блестящая клешня, больше похожая на лапки пассатижей, раскрылась. Он дёрнулся от неожиданности, вытаращившись на неё — и она с негромким щелчком сложилась обратно.

— Полагаю, коллеги, это вполне можно считать первыми аплодисментами, — раздался в тишине спокойный, протяжный голос Данайтиса. — Советская медицина и техника сотворили очередное чудо. Пока маленькое, и пока одно. Но это только пока.

И палату наполнили звуки хлопков и криков, взрослых и детских. Но я их будто и не слышал, глядя на то, какими глазами смотрел на новую «руку» Серёжа. Мальчик, хотевший стать сапожником, как его отец, ушедший на войну.

Комиссию провожали всем госпиталем, кажется. Попутно отметив, что возле палаток, которые, наверное, решено было оставить тут на постоянной основе, стояли часовые, а рядом появился навес для дров и автоцистерны с водой.

Товарищ генерал-майор обнял Данайтиса и Покровского, пожал руку мне и остальным хирургам, говоря какие-то сугубо протокольные фразы о смы́чке армии и медицины, о нелёгком труде военных врачей. Мы понимающе кивали. Рассказами про труд тут удивлять было некого. Первая партия комиссии отбыла в сторону Воронежа одним эшелоном.

Вторая, бо́льшая часть, где были исключительно врачи, хотя в этом, наверное, и нельзя было быть уверенным полностью, отбывала в противоположном направлении, вместе с эвакуирующимися дальше в тыл ранеными. Многие из которых позавчера прибыли сюда и прошли-пролетели через вот эти самые палатки.

Владислав Осипович говорил гораздо меньше Андрея Игоревича, но куда живее, человечнее. Он поблагодарил весь личный состав «четырёхсотого», отметил высочайшую квалификацию каждого, отдельно порадовался, как нам всем повезло с товарищем Покровским, «отцом родным». Николай Сергеевич, кажется, даже растрогался.

И уже перед тем, как подняться по лесенке в вагон вслед за своими, он обнял Оксану, а следом за ней — и меня.

— Ну что, товарищи? Может, и свидимся ещё? Продолжайте в том же духе, отлично у вас получается. Ну и… совет да любовь!

Мы махали вслед вагону, уносившему на север ещё одного хорошего человека, с каким довелось познакомиться на этой войне. И в том, что мы ещё свидимся, у меня почему-то не было ни малейшего сомнений. Этот «Вяз-одиннадцать» наверняка ещё не раз передаст кому-нибудь какой-нибудь код…

— Ну, пошли, что ли, Вань? — стальная Оксана Пална как-то совсем по-детски нерешительно потянула меня за рукав.

Площадь почти опустела, наши госпитальные, перешагивая рельсы, спешили обратно, огибая товарную станцию.

— Пойдём. Только не туда. — и я шагнул в противоположную сторону, к зданию вокзала.

— А куда? — удивилась Смирнова.

— Сейчас покажу, — сделал я загадочное лицо. — Знаешь такую поговорку: «сопливых вовремя целуют»?

— Ты к чему это, Вань? — она насторожилась и на всякий случай утёрла нос левой рукой. Правая, тёплая, маленькая, лежала в моей.

— Погоди минутку, всё расскажу, — тянул я интригу.

Мы обошли здание вокзала, миновали Вокзальную площадь, прошли мимо дома культуры, на фасаде которого гордо значилось: «Знамя труда». И свернули во дворик, к трёхэтажному дому с одним подъездом посередине и табличкой «116».

— Я кричать начну, — как-то неуверенно сообщила она, подходя ко входной двери.

— Это к бабке не ходи, — согласно кивнул я, заходя в тёмный подъезд.

Мы поднялись на третий этаж, прошли по коридору до двери с номером «9».

— На, — протянул я ей ключ. С той же цифрой на деревянном бочоночке.

— Это чего, Вань? — едва слышно ахнула она.

— Это? — я внимательно сверил изображения на «брелоке» и двери. — Трёхколёсный велосипед. Не похоже? Тогда аэроплан. Тоже нет? Тогда это дом, Оксан. Это наш с тобой дом.

Кричать она не стала. Но слёзы в глазах появились, а рот приоткрылся.

— Вот только… — свёл грустно брови я. Её тонкие наоборот подскочили. — Пустить внутрь я тебя никак не могу. Правов таких не имею.

Она не дышала. Нет, определённо, следовало прекращать мне так издеваться над героической военфельдшером.

— На-ка вот, читай, — вынув из-за пазухи ордер, протянул ей. — Вишь, чего написано? «Николину И. Н. и его семье в составе супруги Николиной О. П.». А ты всё Смирновой так и ходишь! Беспорядок нарушаешь!

Глава 10

На новом месте

Квартира оказалась аж двухкомнатной, да ещё и с просторной совсем не по-хрущёвски кухней. Был водопровод, была даже колонка на горячую воду! Правда, не совсем такая, к каким я привык ещё в детстве, когда их ставили даже в «брежневках» — про них тогда ещё говорили, что если неправильно поджечь газ, то взрывом разнесёт весь подъезд. Да, в моём детстве городские легенды были не в пример суровее, чем после — никаких там смазливых упырей или оборотней, никаких волшебных мальчиков в круглых очочках, только скупая проза жизни: кто ошибся — тот взорвался. Там даже зайчикам ножки отрезало трамваями, как некоторым предправления МАССОЛИТа. Меня, кстати, уже тогда, в раннем детстве, очень интересовало, откуда добрый доктор Айболит взял новые ножки для того зайки?

Тут, на Интернациональной, котёл был, судя по всему, твердотопливный, как сказали бы в будущем. Или «на дровах», если называть вещи своими именами. Широкие подоконники, толстые стены, полы из плотно пригнанных досок, выкрашенных привычной уродской красно-коричневой краской, синяя краска в санузле и на кухне, обои в полоску и цветочек в комнатах. Балкон! Тут был даже балкон с видом на улицу и палисадничек под окнами! А на кухне под подоконником — забытое эхо прошлого: «встроенный холодильник». Только не такой, к каким привыкли дети двадцать первого века, не лаконично вписывающийся в кухонный гарнитур многокамерный с системой «ноу фрост», а одна дверка на крючке, крашеная той же бледной синей краской, и ниша за ней, разделённая одной полкой. Там, как говорила моя память из детства, хранили продукты те, кому настоящий, полноценный холодильник не был доступен или не полагался по статусу. Вполне рабочий способ, даже, я бы сказал, рабоче-крестьянский, такой же, как вывешивать зимой продукты за окно, в форточку, в авоське.

Из мебели в квартире был тяжеленный обеденный стол в кухне, занимавший, кажется, половину её площади, и кровать с сеткой и еловыми «шишечками» на никелированных столбиках спинки. Я ходил вслед за товарищем Смирновой, тщетно пытаясь удерживать на лице выражение равнодушное и скептическое. Но никак не выходило. Стальная военфельдшер порхала