Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

Покровский и Ильина ходили «третьим конвоем», потому что к начальнику госпиталя у главного хирурга Западного фронта вопросов пока не было. И это, надо полагать, очень радовало их обоих. Зато ко мне — точно никак не меньше миллиона.

«Моих» вчерашних стало меньше ещё на два человека. Ещё двое перешагнули тот самый предел терпения и выносливости, проиграв этой тёмной октябрьскую ночью безносой. Два красных командира, два героя. В том, что они были героями, у меня не возникало сомнений: столько времени прожить с такими ранениями и повреждениями — это фантастический героизм.

Из оставшихся в живых насчёт ещё четырёх случаев я, говоря откровенно, сомневался. Слишком уж нерядовыми, как говорил один из моих учителей, были те случаи. А сегодня, видя заполненные карточки и истории по каждому из них, я поражался тому, что вчерашний поезд, кажется, не привёз никого в чине ниже капитана — ни красноармейцев, ни даже сержантов со старшинами. Хотя некоторые карточки и были заполнены довольно странно.

— Иван Николаевич, вчерашний раненый с частичной резекцией печени и поджелудочной… Показатели пока стабильны, но об успехе говорить, пожалуй, рановато, вы не считаете? — негромко спросил Данайтис, отходя от койки с тем седовато-рыжеватым мужиком, который в сознание пока так и не пришёл. Ему продолжали капать растворы и переливали кровь, экстренную сдачу которой объявила тощая Костакова. В «донорские кабинеты» уже выстроились очереди из раненых, видел я там и несколько незнакомых человек — наверное, из тех, что прибыли с комиссией.

— Пойдёмте в другую палату, Владислав Осипович, — приглашающе повёл рукой я. — Там будет возможность оценить потенциальную динамику. Схожее было ранение, но повреждения у того раненого были критическими, и доставили его позже…

И он последовал за мной, а за ним — вся свита из его и наших врачей. Мы прошли по коридору, мимо постов, мимо раненых, которые провожали нас взглядами, вытягиваясь вдоль стен, и зашли в палату Тимофеева.

— Салют, Гаврила Ильич! Как бодрость духа? — поприветствовал я старшину.

— Здравствуй… те, — Тимофеев вряд ли ожидал увидеть столько посетителей разом, но виду особенно не подал. — Всё хорошо. А когда в бульон начнут класть мясо, а не одну только жижу давать?

Я хмыкнул, подходя ближе. Вопросы по меню он задавал строго раз в два дня, намекая, что от чего-то посущественнее, чем крепкий бульон или чай, не отказался бы. Но после таких операций на ЖКТ кулинарные изыски исключались надолго, если не навсегда.

— Недельку ещё потерпеть надо. Но про свининку жареную, так, чтоб шматок с ладонь да сала на два пальца, всё равно придётся пока забыть, хотя бы до лета.

Гаврила вздохнул тяжко, тягостно даже, я бы сказал. Оксана, втихаря от меня, показала ему кулак и сделала страшные глаза, так, чтобы заинтересованный Данайтис, за спиной которого она стояла, тоже не заметил. Старшина чуть напрягся.

— Это — товарищ главный хирург Западного фронта, Владислав Осипович Данайтис. Это — старшина полковой разведки Гаврила Ильич Тимофеев, — представил я их друг другу.

И брови Гаври подскочили, а рука непроизвольно дёрнулась к кобуре, которой, разумеется, не было. Ещё бы — фамилия «Данайтис» у него, как и у меня, была прочно связана с тем фальшивым диверсантом, который едва не угробил тогда Катю в Шульговке. Но я успокаивающе покачал ладонью:

— Настоящий он, настоящий. Прибыл в составе или во главе комиссии из «девяносто второго» эвакопункта, с ним товарищи из Главного сануправления Орловского округа. Вот, проверяют. Тебя, как очередное антинаучное чудо, обойти мы не могли никак.

Тимофеев широко и довольно улыбнулся и чуть расслабился, кажется.

— Позволите? — Данайтис шагнул ближе, и я кивнул.

Он осмотрел Гаврилу так, как осматривают не простого раненого, а экспонат, представлявший серьёзный научный интерес. Пальцы его двигались аккуратно, бережно — чувствовалась та самая старая школа, которую я уже видел у Загорского. Он проверил пульс, послушал дыхание, осторожно приподнял край одеяла, осмотрел шов, который уже начинал заживать, розовея по краям.

— Когда была операция? — спросил он, не оборачиваясь.

— Двенадцать суток назад, — ответил я. — Проникающее осколочное ранение брюшной полости. Семь осколков. Повреждены печень, селезёнка, тощая кишка, брыжейка, желудок, правая почка. Селезёнка удалена полностью, резекция кишки, ушивание печени, ушивание желудка с тампонадой сальником по Оппелю, иссечение краёв почки.

Я едва сумел удержаться, чтобы не назвать методику привычно: «по Оппелю-Поликарпову», чудом вспомнив, что свою научную работу Пётр Николаевич Поликарпов напишет только после войны.

— Послеоперационный период?

— Трое суток без сознания. Перитонита удалось избежать, помогло в том числе промывание полости жидким ацидофилином. На четвёртые сутки пришёл в себя, на пятые — питание через зонд. Перистальтика нормализовалась, диета строгая. Сейчас — стабилен.

Данайтис молчал. Он смотрел на шов, на розовеющую кожу, на спокойное лицо Гаврилы, который, кажется, лежал и ждал, когда же на него уже перестанет пялиться вся эта толпа докторов. Потом перевёл взгляд на меня.

— А можно взглянуть на историю?

Катя тут же протянула ему папку. Он открыл её, пробежал глазами по строчкам, задержался на описании операции. Я видел, как шевелятся его губы — он читал про себя, и брови его то поднимались, то сходились к переносице.

— Про диету товарищ Николин всё верно говорил, — сказал он наконец, закрывая папку и возвращая её Кате. — А вот про чудо антинаучное, кажется, присочинил немного. Я тут вижу только блестяще проделанную сложную работу, грамотный уход, желание жить самого раненого… ну и без удачи явно не обошлось.

— Значит, правильно говорят: «Если больной очень хочет жить — медицина бессильна!», — с важным лицом изрёк я привычный в моём времени тезис, разводя руками.

Первым заржал Гавря, за ним — Владислав Осипович, и скоро уже вся палата смеялась. Даже Оксана прыснула совсем по-девчоночьи, в кулак, забыв про свой привычный суровый вид геройского военфельдшера.

— Бардак! Форменный бардак! Приказываю пропустить немедленно! — раздалось из коридора.

И я клянусь, я услышал, как тяжко вздохнул Данайтис, потерев переносицу.

— Видимо, товарищ генерал-майор освободился. Сейчас начнётся… комиссия, — чуть протяжно предположил он.

И оказался прав.

— Где? Веди! Что значит «не можешь»? Встать! А… Сядь, товарищ. Я сам найду.

То, как резко изменился голос, давало понять: генерал, видимо, начал привычно «строить» постового из Колиной инвалидной бригады. Но там тоже рук-ног у некоторых был недобор. Утром на стульчике за тумбой