Помещик - Юрий Александрович Уленгов

Но оружия у меня становилось всё больше, поездки случались всё чаще, а в сутках по-прежнему оставалось лишь двадцать четыре часа. Денщик избавит меня от множества мелких забот. Приглядит за лошадью, соберёт вещи, проверит снаряжение, принесёт еду, проследит за одеждой… Глядишь, у меня даже появится время заняться собственным хозяйством, а не только его защитой от мертвецов, чиновников и соседей…

— Но сначала давайте убедимся, что опасность и правда миновала, — заметил Петри, выведя меня из приятных раздумий. — Воля ваша, барин, но не хочется сейчас радоваться да людей обнадёживать, а после опять разочаровываться.

Я похлопал себя по груди, где во внутреннем кармане лежала бумага Калинина.

— Не переживай, Петри. Теперь всё будет хорошо.

Я действительно в это верил.

Но, как показали дальнейшие события, этого «хорошо» ещё следовало дождаться.

* * *

К Малому Днищу мы подъехали в районе обеда.

Лес уже начал редеть, впереди показались крыши крайних домов и верхушки сторожевых вышек. Я привычно поискал взглядом дым над кузницей, затем посмотрел на ворота — и машинально придержал Буяна.

Перед частоколом собралась целая делегация.

У обочины стояли осёдланные кони, чуть в стороне — коляска с запряжённой парой. Возле ворот толпились вооружённые люди. Даже отсюда были видны ружья, мундиры урядников и охотничьи куртки егерей.

Я прищурился, пытаясь рассмотреть лица, и стиснул зубы.

Исправник.

Вот какого преступника он ловить, стало быть, отправился…

Щукин стоял прямо перед воротами, красный от крика, и размахивал руками. Рядом топтались несколько урядников. За ними обнаружился вчерашний козодоевский приказчик, а чуть дальше — человек десять егерей с ружьями. В коляске, развалившись на сиденье, восседал Михаил Васильевич Козодоев собственной персоной.

Успели-таки! А ведь ещё немного, и…

Мы перешли на шаг и приблизились. Нас пока никто не замечал — всё внимание было приковано к происходившему у ворот.

— Ты у меня на каторгу пойдёшь! — надрывался Щукин. — Открывай, говорю, ворота!

— Барин не велел, — спокойно донеслось сверху.

На вышке возле фальконета стоял Григорий. В одной руке он держал дымящуюся козью ножку, другую положил на борт орудийного станка. Рядом виднелись головы ещё двух стрелков. Из бойниц на гостей смотрели ружейные стволы.

Молодцы.

Я ведь именно так и приказал: никого не пускать, кто бы ни приехал. Правда, не ожидал, что первым проверить приказ на прочность явится сам уездный исправник.

— Да ты совсем с ума сошёл, что ли? — Щукин едва не подпрыгивал от бешенства. — Я сейчас сам пройду и ворота открою! А тебя, мерзавца, в острог отправлю!

Григорий пожал плечами.

— Попробуйте, ваше благородие. Да только я вас предупредил: в отсутствие барина никого пущать не велено.

С этими словами он словно бы невзначай поднёс горящую козью ножку поближе к запалу фальконета.

Щукин отшатнулся, а урядники за его спиной разом замерли и очень внимательно посмотрели на орудийный ствол.

— Да твой барин сам на каторгу поедет! — окончательно вышел из себя исправник. — Ишь чего задумал: беглых укрывает, да ещё приказывает по законной власти стрелять! Это что, бунт? Да я его…

— Это вряд ли, — негромко сказал я, подъехав ближе и соскакивая с коня.

Щукин осёкся и резко обернулся. Вслед за ним повернулись остальные. Козодоевский приказчик побледнел и невольно подался назад, к егерям. Видимо, наша недавняя беседа всё ещё была свежа в его памяти.

Я остановился подле исправника, приподнял шляпу и поздоровался:

— Доброго дня, господа. Не изволите ли объяснить, что здесь происходит?

— Ты… Ты… Да ты! — выдохнул Щукин.

Кажется, за время разговора с Григорием он истратил все приличные слова и теперь пытался наскрести хотя бы на одно предложение.

— Я, — подтвердил я. — Что случилось, Антон Владимирович?

Исправник шумно втянул воздух, поправил воротник мундира и постарался взять себя в руки. Получилось не сразу. Когда он заговорил снова, голос звучал официально и сухо, хотя лицо оставалось красным.

— Согласно свидетельским показаниям, Дубравин Александр Алексеевич укрывает у себя чужую собственность — беглых крестьян. Выморочное имущество, которое должно перейти новому владельцу в счёт долга. Долговая расписка присутствует, свидетельские показания тоже. Учитывая, что крестьяне не подчинились законному требованию, они объявлены беглыми. Укрывательство беглых — тяжкое нарушение, как и сопротивление представителям законной власти.

Щукин сделал паузу, смерил меня тяжёлым взглядом и продолжил уже тише:

— Вы, Александр Алексеевич, сейчас или образумьтесь, или, учитывая, что вы здесь уже набедокурили… В общем, я не советую вам упрямиться.

Я выслушал его, стараясь не смотреть на Козодоева. Стоило взглянуть на самодовольную рожу помещика — и сохранять спокойствие стало бы куда сложнее.

— А кто заявитель? — спросил я. — Уж не Козодоев ли Михаил Васильевич?

— Он самый. А свидетели — его приказчик, которого вы грозились подвергнуть нечеловеческим пыткам и убить страшною смертью, и люди, которые были вместе с ним.

Приказчик за спиной исправника постарался придать лицу оскорблённое выражение. Вышло плохо. На самом деле он выглядел как человек, заранее прикидывающий, успеет ли добежать до ближайшей лошади.

— Понятно, — кивнул я. — Тогда вынужден вам заявить, что упомянутый помещик Козодоев оклеветал меня из мстительных побуждений. А люди его пусть скажут спасибо, что я не выпорол их розгами и собаками не затравил. Виданное ли дело — вламываться с оружием в чужую деревню и хамить дворянину?

Из коляски донеслось возмущённое кряканье.

— Вы мне зубы не заговаривайте, Александр Алексеевич! — снова взвился Щукин. — У Михаила Васильевича имеется официальная долговая расписка помещика Березина, которому раньше принадлежали крестьяне. Так как помещик помер, не оставив наследников, помещик Козодоев…

— Имеет законное право стребовать в счёт уплаты долга оставшееся после Березина имущество, — закончил я за него. — Ну вот пусть катится в Валуйки и там это имущество реквизирует. Там ему самое место. А крестьяне принадлежат мне.

Козодоев тяжело заворочался в коляске, но я не дал ему заговорить.

— Они были признаны выморочным имуществом. В указанный срок по объявлению в записках никто не явился, а я ещё месяц назад оплатил за них налог в государственную казну, — спокойно продолжал я. — Так что действия помещика Козодоева — произвол и беззаконие, вызванные личной неприязнью и желанием мне отомстить.

Исправник прищурился.

Моя непрошибаемая уверенность явно сбила его с толку. Человек, пойманный на укрывательстве беглых, должен был вести себя совсем иначе — юлить, заискивать, пытаться договориться. Я же спокойно стоял напротив него, открыто обвинял заявителя в клевете и, кажется, выглядел совершенно довольным жизнью.

Ещё бы. В кармане у меня лежали сто восемьдесят рублей серебром, превращённые в казённую бумагу. Дороговато за один мятый лист, но сейчас я был готов признать: деньги потрачены не зря.

— Хотите