Помещик - Юрий Александрович Уленгов

— Да. Только не в ту сторону, которая мне нужна, — я внимательно посмотрел на него.

Улыбка с его лица не исчезла, однако стала какой-то уж очень служебной.

— Ну, я вас предупреждал, Александр Алексеевич: ежели объявятся наследники, то делу ход дать не получится. А они возьми — и объявись.

Я несколько секунд молча смотрел на него, пытаясь понять, издевается он или действительно не видит никакого противоречия.

— Наследники? Насколько мне известно, наследников у Березина как не было, так и нет. Объявился Козодоев с долговой распиской.

— В имущественном отношении разница невелика, — Калинин положил список на стол. — Долги покойного взыскиваются с оставшегося имущества. Люди к нему относятся. Стало быть, Михаил Васильевич вправе заявить на них притязания.

— Да ладно? — я положил ладонь на спинку стула, но садиться не стал. — А не вы ли мне говорили, что мы оплатим в казну налог за выморочных крестьян задним числом, после чего всё будет хорошо?

— Говорил, — легко согласился он. — Только вы же не оплатили.

Я почувствовал, как во мне начинает закипать гнев. Пальцы стиснули деревянную спинку стула.

Спокойно.

Вчера я едва не пристрелил приказчика у собственных ворот. Сегодня ломать мебель в уездной канцелярии не следовало. Тем более казённую. Легче дело от этого явно не станет.

— Сергей Авдотьевич, — произнёс я, стараясь говорить ровно, — так вы же сами сказали, что оплачивать будем, когда дело сдвинется.

— Ну так оно и сдвинулось! — снова кивнул Калинин, с такой угодливой радостью, что мне захотелось съездить его по физиономии.

Я разжал пальцы и всё-таки сел. Медленно вдохнул, выдохнул. Представил, как беру Сергея Авдотьевича за воротник и бью лицом о его же аккуратный и наверняка дорогой стол.

Стало немного легче.

— Так. Ладно. Видно, мы друг друга не очень понимаем. Сергей Авдотьевич, я готов прямо сейчас оплатить налог за выморочных крестьян. Сколько денег нужно?

Калинин удивлённо вскинул брови.

— Да какие деньги, какой налог, Александр Алексеевич? Крестьяне-то больше не выморочные! На них заявитель нашёлся!

Я прищурился.

— Сергей Авдотьевич, любезнейший, — заговорил я дрожащим от гнева голосом. — Давайте сейчас просто сделаем так, как мы договаривались, и на этом делу конец. Вы, поверьте, в накладе не останетесь.

Я словно бы невзначай поправил полу сюртука. В кармане негромко, но вполне отчётливо звякнул кошель.

Калинин взвился так, будто я ему вместо кошеля пистолет продемонстрировал.

— Александр Алексеевич! Что же это вы сейчас, взятку мне предлагаете, что ли?

На лице его возникло такое праведное негодование, что впору было писать с него икону неподкупного чиновника.

— Так, милый мой, мы с вами того и гляди в острог угодим! — продолжил он, понизив голос. — Вы что же это? Так дела не делаются!

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на него. Вот теперь мне действительно стало интересно.

— А как делаются?

Похоже, я забрёл в чиновничий лабиринт, где каждая дверь вела обратно, а выход существовал только для посвящённых.

Калинин развёл руками.

— Да никак не делаются. Закон суров, но он закон. Вам остаётся лишь передать крестьян, по ошибке попавших к вам как выморочные, новому владельцу. А больше… — он сокрушённо покачал головой. — Нет, больше тут ничего сделать нельзя.

Я закусил губу.

Перед глазами всплыла тетрадь Козодоева. Плотные страницы, ровные строчки, имена и суммы. И запись: «Калинин С. А. — сто двадцать рублей».

Ну, понятно.

Не знаю, был ли это долг, проигрыш или плата за услугу. Но Козодоев совершенно точно нашёл, за какую ниточку потянуть. А Калинин теперь изображал кристальную честность и напрочь не желал вспоминать наши договорённости.

Видимо, здесь я ничего не добьюсь.

Что ж. Ладно. Найдётся и на него управа.

Наверное.

— Ясно, — я поднялся. — А я-то думал, мы с вами друзья, Сергей Авдотьевич.

— Мы с вами всенепременно как минимум хорошие приятели, Александр Алексеевич, — дружелюбно подтвердил Калинин. — Но одно дело совместные обеды с охотами, и совсем другое — работа. Тут же дело государственной важности! Ошибиться можно, а вот врать… Врать никак нельзя, дорогой мой!

— Кристальной честности вы человек, Сергей Авдотьевич, — сказал я. — Я даже гордости преисполняюсь от того, что с вами знаком! Ну что же, не смею больше отнимать вашего времени. Но мы с вами ещё увидимся…

«И гораздо быстрее, чем вам кажется,» — добавил я мысленно.

Калинин улыбнулся и вежливо склонил голову. Я ответил таким же поклоном и вышел.

На улице Петри стоял возле лошадей и разговаривал с каким-то конюхом. Увидев меня, сразу замолчал. По моему лицу он, должно быть, всё понял, потому что нахмурился и ничего не спросил.

— Жди здесь, — распорядился я. — Сейчас ещё в одно место прогуляюсь…

Петри коротко кивнул. А что ему еще оставалось?

* * *

Исправника на месте не оказалось.

Слуга сообщил, что Антон Владимирович вместе с урядниками недавно отправился арестовывать какого-то преступника. Кого именно и куда поехали, он не знал. Вернутся, скорее всего, нескоро.

Я поблагодарил его, спустился с крыльца и остановился посреди улицы.

Прекрасно.

Калинин внезапно стал неподкупным и забыл о предыдущих договорённостях, исправник ловит преступников, а мои крестьяне ждут, когда в очередной раз пожалуют козодоевские прохвосты. И, возможно, не одни.

Просто прекрасно.

Можно было остаться и ждать Щукина до вечера, а потом надеяться, что он захочет ссориться с Козодоевым и спорить с собственной канцелярией. Надежда, мягко говоря, слабая.

А можно было обратиться за помощью туда, куда я не хотел более обращаться ни при каких обстоятельствах.

Но, видимо, придётся…

Некоторое время я стоял на солнцепёке, глядя в пыль под сапогами. Потом махнул рукой.

Семь бед — один ответ.

И я решительно зашагал в город.

* * *

В храме царили полумрак и приятная прохлада.

После жаркой улицы меня будто окатило холодной водой. Только теперь я понял, что сюртук прилип к спине, а под шляпой взмокли волосы. Майское солнышко сегодня жарило совсем не по-весеннему.

Знакомый служка увидел меня и удивлённо вскинул брови. Сегодня меня здесь явно не ждали.

Я молча достал мизерикордию и сунул ему под нос.

Он посмотрел сначала на клинок, потом на меня. Служка сопел и думал так долго, словно за два дня у церковников могли измениться все тайные знаки. Наконец попросил подождать и ушёл.

Минут через пять он вернулся, кивнул мне и повёл знакомым коридором. Те же низкие своды, запах воска и сырости, крепкие монахи с не особенно одухотворёнными лицами. У последней двери он постучал и пропустил меня внутрь.

Отец Евстахий сидел за столом и читал книгу.