Помещик - Юрий Александрович Уленгов

Я повернулся к Григорию.

— И тут я надеюсь на тебя. Караулы усилить. За ворота — никому ни шагу без крайней необходимости. Если кто приедет, кто бы то ни был, в деревню не пускать. Барин приказал — нельзя.

Григорий коротко кивнул.

— А если приказа не поймут, можно пальнуть над головой для острастки, — добавил я. — Если всё равно полезут…

Я задумался. Козодоевский приказчик наверняка уже скакал к хозяину и понемногу вспоминал, что он не перепуганный кролик, а доверенное лицо богатого помещика. К утру рассказ о случившемся наверняка обрастёт подробностями. И тогда они придут к нам уже не с бумагой.

Пускать следующую компанию внутрь определённо не стоило.

— Если всё равно полезут, стреляйте уже не поверх, — продолжил я. — Только сначала не насмерть. Ногу кому прострелите — в следующий раз понимать быстрее станут. А всю ответственность я беру на себя. Ясно?

Ерофеич с Григорием переглянулись. На лице старосты очень отчётливо читался страх. Григорий же лишь чуть нахмурился, словно я велел ему не людей стрелять, а проверить силки у дальней опушки.

— Ясно, барин, — спокойно ответил он. — Не извольте беспокоиться. Всё исполним.

Вот за что я ценил Григория — он никогда не тратил времени на причитания. Для этого у меня имелся Ерофеич, успешно причитавший за половину села.

— Я постараюсь завтра же вернуться, — сказал я. — Вернусь — и всё будет как раньше. Но пока меня нет, считайте, что вы в осаждённой крепости. Понятно?

Оба кивнули.

— Хорошо. А ты, Петри, сам не переживай и остальным передай: барин в обиду никого не даст. Никто ни к какому Козодоеву не поедет. Слово дворянина.

Петри медленно выдохнул. Было видно, что напряжение его немного отпустило — плечи опустились, пальцы разжались, а морщины на лбу разгладились.

— Благодарствую, Александр Алексеевич, — тихо сказал он. — Так и передам.

— Вот и славно. На этом пока всё. Петри, Григорий, можете идти. А ты, Ерофеич, останься.

Охотники поднялись. Григорий коротко поклонился, Петри задержался на мгновение, будто хотел ещё что-то сказать, но передумал и вышел вслед за Григорием. Дверь за ними закрылась.

Я откинулся в кресле и впервые за весь разговор позволил себе немного расслабиться.

— Ну давай, рассказывай, — сказал я. — Как тут дела без меня? Чего успели?

Ерофеич разом преобразился. Перестал мять шапку, расправил плечи. Попал в родную стихию: хозяйство, люди и возможность обстоятельно доложить барину об успехах, которыми он, безусловно, гордился.

Я надеялся, что гордиться там и правда было чем. Должны же быть и хорошие новости?

— Значится так, вашбродь. Чёртово яблоко, будь оно неладно, посадили.

— Картофель, — машинально поправил я.

— Его самого. Правда, чуть не подрались, покуда сажали. Я говорю: барин велели по две-три штуки в лунку кидать. Валуйковские упёрлись — у них, мол, всегда по одной сажали. А михайловские и вовсе кричат, что клубень резать на части надобно… Слово за слово, один другого дураком назвал, другой его — безруким, а там уж и за вилы хвататься начали…

Я представил, как три партии земледельцев собираются пролить кровь за право правильно закопать иноземный клубень, и неопределённо хмыкнул.

— И как решили вопрос?

— Да Настасья мимо проходила, — сообщил Ерофеич, пожав плечами, у неё и решили спросить — травница всё ж, должна знать, как этот чёртов… Картофель, значицца, сажать. Послушала она, чего орут, и говорит, мол, поделите огород на три части. Каждый пусть по-своему сажает, а когда вырастет — посмотрим, у кого урожай лучше. Ну, так и сделали. Ждут теперь, значицца, урожая. Спорят, у кого лучше получится.

Я невольно рассмеялся. Напряжение, сидевшее где-то под рёбрами с момента появления козодоевских людей, наконец, начало меня отпускать. А при упоминании Настасьи на душе и вовсе стало легче.

Умная девушка травница всё-таки. Поумнее многих мужиков будет.

— Вот, — довольно продолжил Ерофеич. — Поле одно, которое сразу за забором, под присмотром вспахали и засеяли. Не бог весть какой урожай в этом году будет, но зимой с голоду не помрём. Мельницу, опять же, запустили. Перемалываем всё, что оставалось. Четыре хаты новые поставили, три старые восстановили. Баб с детишками из дома вашего расселили, народ понемногу по своим углам устраивается…

Вот, значит, куда подевался привычный гул.

Я прислушался. Дом молчал. Ни ставшего привычным топота по коридору, ни детского плача, ни сердитого женского окрика снизу. Только ветер едва слышно поскрипывал ставней.

И почему-то мне стало немного грустно.

Глупость, конечно. Не пристало превращать барский дом в постоялый двор. Людям нужно собственное жильё, а мне — возможность пройти по коридору, не наступив на спящего ребёнка…

Вот только тишина оказалась слишком уж непривычной.

— Глашка вон только заупрямилась, — продолжал Ерофеич. — Сказала, она теперь служанка ваша и должна подле барина быть — вдруг вам чего понадобится. Бабы было судачить начали, чего именно молодому барину понадобиться может, да быстро языки поприкусывали.

— Прониклись моими авторитетом и добродетелью, полагаю? — с улыбкой спросил я.

— Не-е. Увидели, как Глашка вокруг отца Спиридона вьётся, да и понятно всё стало.

Я вскинул брови.

— Даже так?

— Ну… да, — Ерофеич почесал бороду. — Только тут вопрос один образовался. Вы только, барин, не серчайте. Марфа недовольная ходит. Говорит, все девки перед батюшкой хвосты распускают, а он же с матушкой должен быть. А матушки при нём нет. Хотя должна! Вот Марфа и хочет знать, как так вышло. Вдруг ему и службу служить нельзя, а мы тут всей деревней во грехе живём?

Я лишь покачал головой.

О тонкостях церковного устройства я имел самое отдалённое представление — увы, Закон Божий я изучал весьма поверхностно и совершенно не интересовался религиозными вопросами, несмотря на старания тётки и учителей.

Должна ли при сельском священнике непременно состоять матушка, можно ли её где-нибудь оставить по дороге, и выдаётся ли она вместе с приходом, я не имел ни малейшего понятия. И, положа руку на сердце, мне было плевать на это с высокой колокольни.

А вот людям в деревне — нет. И это было хорошо. Ещё недавно их занимало одно: как дожить до утра и не оказаться сожранными. А теперь они спорили о картофеле, судачили о девицах и беспокоились о семейной жизни молодого батюшки.

Значит, жизнь понемногу становилась жизнью, а не непрерывным выживанием.

— Постараюсь узнать, Ерофеич, — пообещал я. — Разберусь, чего там положено, и успокою твою супругу драгоценную.

Староста с облегчением кивнул, будто я только что обязался лично добыть Спиридону матушку к ближайшему воскресенью.

— Ну, видимо, всё у нас хорошо, — продолжил я. — А