Помещик - Юрий Александрович Уленгов

Толпа расступилась — кто попятился сам, а кого потеснила лошадиная грудь, — и я оказался прямо посередине, глядя сверху вниз то на бледного Ерофеича, то на незнакомца с бумагой в руке.

Петри, ехавший чуть позади, тоже придержал коня у самых ворот, не спеша въезжать внутрь, — и я отметил краем сознания, что охотник явно оценивал обстановку с той же профессиональной цепкостью, с какой оценивал бы засаду в лесу, прикидывая пути отхода и позиции для стрельбы. Хорошая привычка, надо признать, и весьма своевременная.

Сабуровские ватажники, почуяв, что дело пахнет жареным, рассыпались вдоль забора, стараясь разместиться так, чтобы не перекрывать друг другу линию выстрела.

— Так, — произнёс я, обводя взглядом всю эту компанию. — Кто вы такие, чего вам здесь понадобилось и что вообще происходит в моей деревне?

Ерофеич, не дожидаясь, пока я адресую вопрос конкретно ему, тут же шагнул ближе, комкая полу армяка дрожащими пальцами.

— Барин, — выпалил он срывающимся голосом, — да они мужиков наших угонять собрались! Прям с бумагой явились, говорят — по закону, значит, положено!

Я повернулся к незнакомцу — плотному, средних лет мужчине в добротном, хотя и слегка пропылённом сюртуке, судя по виду — не из последних людей в чьей-то свите.

Позади него, чуть поодаль, держались ещё девять или десять человек — все при оружии, все с той развязной уверенностью на лицах, что появляется у слуг, отправленных исполнять волю сильного хозяина и заранее не сомневающихся в успехе предприятия. Двое остались при лошадях за воротами, остальные же расположились полукругом, явно рассчитывая, что численный перевес сам по себе послужит достаточным аргументом в предстоящем разговоре.

— Это действительно так? — осведомился я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри уже начинало закипать нехорошее предчувствие. — И по какому, позвольте узнать, праву?

Тот, ничуть не смутившись моим появлением, шагнул вперёд и заговорил с явно заученной казённой обстоятельностью.

— Довожу до вашего сведения, — начал он, — что я прибыл по приказу своего хозяина, дабы истребовать долг.

— Долг? — я вскинул брови, не скрывая удивления. — Насколько мне известно, я никому ничего не должен.

— А к вам, ваше благородие, претензий и нет, — хмыкнул он с неприятной снисходительностью. Так обычно разговаривают люди, уверенные в собственной правоте до последней запятой. — Пока нет, — мерзковато улыбнулся он. — Долг числится за Березиным Ильёй Семёновичем, покойным помещиком из Валуек. Двести пятьдесят серебряных рублей. А поскольку долг не погашен, а сам Илья Семёнович преставился, наследников не оставив, остаётся лишь один законный путь — стребовать в счёт долга его выморочное имущество. Каковое, насколько мне доподлинно известно, временно за вами и числится. Крестьяне покойного Березина ведь у вас проживают, не так ли?

Я почувствовал, как земля качнулась, будто уходя из-под копыт лошади. Петри, стоявший неподалёку, разом переменился в лице, и я мысленно выругался. Вот же дурья моя башка! Ну как так-то, а?

Долг. Ну конечно же… Выкуп за принятых беженцев, который полагалось внести в казну, дабы официально закрепить их за Малым Днищем, — тот самый, о котором мне твердил ещё Калинин в Порхове.

Вот только сначала у меня не было денег, а потом я закрутился между ордой, походом на Старую Руссу, некромантами и церковными заговорами, и попросту забыл довести дело до конца. Занёс в список неотложных забот и благополучно похоронил под грудой куда более срочных, как мне тогда казалось, дел.

А ведь предупреждали же — и Калинин, и, кажется, даже сам Щукин как-то обмолвился, что с казёнными бумагами тянуть не следует, что канцелярия подобной небрежности не прощает… Вот и не простила, выходит.

А теперь, стало быть, случилось именно то, чего я так опасался, да так и не удосужился предотвратить. Нашёлся наследник Березина — не родственник, что было бы хоть сколько-нибудь по-человечески, а самый настоящий кредитор, вооружённый бумагами и уверенный в своём праве. И судя по всему, вполне обоснованно уверенный — потому что один нерадивый помещик, уже пообещавший людям кров и хлеб, забыл довершить формальности в казённой канцелярии.

М-да. И как теперь из этого всего выкручиваться?

— Крестьяне покойного Березина действительно проживают у меня, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал как можно дружелюбнее. — Однако здесь вкралась ошибка. Дело в том, что они принадлежат мне — у меня имеются документы, приписывающие их к Малому Днищу как месту постоянного жительства, и ко мне, к Александру Алексеевичу Дубравину, — как к их помещику. Оформлено всё было в Порхове, с надлежащими подписями и печатями, так что здесь у нас, полагаю, вышло какое-то недоразумение.

— А у меня, — отрезал приказчик, ничуть не смутившись, — имеются бумаги, подтверждающие, что упомянутые крестьяне являются выморочным имуществом и подлежат изъятию в счёт погашения долга. И если вы не выдадите их по доброй воле, мы добьёмся признания их беглыми, а вас — либо тем, кто беглых укрыл, либо, чего доброго, тем, кто их и вовсе украл. Так что советую выдать их без лишних препирательств, к обоюдному удовлетворению сторон. Иначе…

И тут моё терпение лопнуло. Какой-то сиволапый мужик возомнил себя равным мне только потому, что у него оказались какие-то бумажки? И теперь стоит тут, дует щёки, думая, что это сойдёт ему с рук?

— Ты кто такой вообще, холоп? — не выдержал я. Голос зазвенел, обретя металлические интонации, которые проявлялись у меня, кажется, только в минуты настоящего гнева. — Что ты о себе возомнил? Тебе кто дал право так разговаривать с дворянином? Ты, смерд, чьих будешь? Кому отправить твою тупую башку с нарочным, чтоб всем остальным показали да научили их на твоём примере, как разговаривать не надо?

Приказчик покрылся багровыми пятнами. Видно было, что подобного оборота он совершенно не ожидал, готовясь, судя по всему, к куда более покладистому разговору, совсем не ожидая подобного отпора. Ну конечно, у него же бумажки! Вот же рожа хамская!

— Я… — он сглотнул, но тут же попытался вернуть себе прежнюю уверенность. — Я приказчик его благородия помещика Козодоева, и мне поручено…

— А, Козодоева, — протянул я, и по лицу моему расползлась широкая, почти дружелюбная улыбка. М-да. Это очень многое объясняло.

Приказчик, судя по всему, решивший, что худшее позади, и барин, узнав имя хозяина, наконец-то одумался, попытался улыбнуться в ответ — но улыбка эта продержалась на его лице от силы секунду, прежде чем сползла окончательно.

Видимо, даже такой дурак, как он, сумел разглядеть холодную, бездонную пропасть, что скрывалась за моим фальшивым дружелюбием, — и выражение его лица разом переменилось, будто он только