Град Петра - Илья Городчиков

в своей правоте, но в данном случае она его убить была способна. — я отпил чаю, — Не хочу обвинять, не моё это дело, но давайте пока договоримся, что сейчас вы мешать не станете. Если такое желание крещение провести, то меня в православие перевести можете — мне нет разницы, как молиться и во что священник одет.

Он резко повернулся. Я приготовился услышать приказ убираться. Вместо этого священник спросил:

— Спасти его можешь?

— Попытаться могу. Главного лекарства у меня нет, и болезнь зашла далеко. Нужны тепло, покой, питьё, постоянный уход. Возможно, потребуется несколько дней. Сегодня ночью он может умереть даже при всём этом.

— А если выживет?

— Тогда ещё долго будет слаб. В дорогу и на тяжёлую работу его отпускать нельзя. Крещение в проруби тоже придётся отложить.

Священник вернулся к столу. Раздражение с лица не исчезло, но прежней уверенности уже не было.

— В деревне чужих без ведома барина надолго не оставляют. Земля его, избы его. Приказчик спросит, кто тебя кормить станет и где коня держать.

— За еду и овёс заплачу. Мне нужно разрешение остаться у Ивана хотя бы до утра. Если он переживёт ночь, решу, сколько ещё смогу сделать. В Петербург я спешу, однако бросить его сейчас не получится.

— После наших слов помощи моей просишь?

— Прошу не для себя. И не прошу согласиться со мной во всём. Просто не мешайте Дарье сохранить мужа.

Отец Алексей налил себе остывшего чая, но пить не стал.

— С барином поговорю. Он сейчас в усадьбе, за лесом. Думаю, дозволит тебе остаться. До ответа живи у Ивана и делай, что считаешь нужным.

Я поднялся.

— Тогда мне пора к больному.

Священник посмотрел на мокрую рубаху, лежавшую на лавке.

— Я зайду позже. Без проруби.

За дверью снова выл ветер. До Петербурга оставались сотни вёрст, снег уже заметал дорогу, и каждый потерянный день приближал настоящую зиму. Но в третьей избе за амбаром человек пытался сделать следующий вдох, так что сегодняшней наградой будет не пара-тройка лишних километров, а спасённая человеческая жизнь.

Глава 5

Иван переживал ночь с трудом. Он постоянно метался на постели, несколько раз бредил, сбрасывал одеяло. Дыхание стало частым, хриплым, с долгими паузами после приступов кашля. Дарья сидела рядом, подавала питьё по два глотка и каждый раз смотрела на меня так, словно по моему лицу можно было заранее узнать исход.

Я сам хотел бы его знать и много променял бы на нормальные анализы и антибиотики. Но их не было, лишь две пары рук, печь и горшок с кипятком. Даже дыхание приходилось отсчитывать по собственному пульсу.

Около полудня Иван перестал метаться. Сначала я принял это за ухудшение. Потом заметил, что дыхание стало глубже, а на лбу выступил пот. Жар отступал. Дарья сменила мокрую рубаху, вытерла мужа и снова укрыла. Через час он открыл глаза, узнал жену и попросил воды.

Пневмония иногда отступала именно так — резко, после нескольких суток жара, словно организм наконец находил в себе силы переломить болезнь. Радоваться было рано. За кратким улучшением могли прийти новый подъём температуры, гной в плевральной полости или сердечная слабость.

Поэтому из деревни я в тот день не уехал. На следующий тоже.

Барин разрешил мне остаться через приказчика. Тот изучил бумаги Карташева и назначил плату за постой и овёс. Я спал на лавке у Ивана, а когда кашель затихал, перебирался в холодные сени.

Деревенская жизнь быстро нашла применение лишнему мужчине. В первый день я натаскал воды. Во второй расколол поленницу, потому что Дарья не успевала следить за мужем и поддерживать огонь. На третий едва не получил копытом от коровы, пока поправлял дверцу хлева. По утрам кормил Карая и проверял подковы. После обеда осматривал Ивана, менял тряпки и заставлял его садиться хотя бы на несколько минут.

Руки покрылись трещинами. Спина после топора болела сильнее, чем после дня в седле. На четвёртые сутки я уже обсуждал с Дарьей, какое полено оставить для растопки, попутно понимая, что жизнь готовила меня к иному.

Отец Алексей приходил каждый день. Первое посещение прошло у порога. Он прочитал короткую молитву, спросил о состоянии Ивана и ушёл, оставив горшок мёда. На следующий день вошёл в избу после того, как вымыл руки тёплой водой с золой. Я проследил за этим лично. Священник ворчал, однако выполнил требование.

К разговору у проруби мы больше не возвращались. Он приносил еду, прислал служку помочь с дровами и попросил Дарью кипятить тряпки таким тоном, словно сам придумал это правило. Меня устраивало и такое отступление.

Иван поправлялся медленно. Жар окончательно исчез на третий день, боль в боку ослабла на пятый. Хрипы справа сохранялись, мокрота выходила тяжело, после десяти шагов по избе он начинал задыхаться. Я заставлял его двигаться понемногу, часто отдыхать и продолжать пить. Дарье велел кормить мужа небольшими порциями: жидкой кашей, ухой, яйцами, если удастся достать, и не пытаться вернуть ему силы одной водкой.

На шестой день Иван впервые вышел в сени. Стоял, опираясь на стену, бледный и мокрый от пота, зато на собственных ногах.

— До двора сегодня не ходи, — предупредил я. — Завтра дойдёшь до двери и обратно. Если снова поднимется жар или усилится боль в боку, Дарья