Град Петра - Илья Городчиков

Иван перевёл дыхание и посмотрел на меня.

— Она сказала, вы меня из проруби достали.

— В прорубь больше не лезь, пока весна не придёт. Желательно и после весны выбирать для купания дни, когда не приходится умирать от воспаления лёгких.

Он слабо улыбнулся.

— Отец Алексей говорит, Господь вас послал.

— Несколько дней назад он придерживался другого мнения.

— Батюшка редко признаёт ошибку вслух. Коли мёд принёс, значит, почти покаялся.

Из комнаты донёсся возмущённый кашель священника. Отец Алексей как раз вошёл через другую дверь и слышал последние слова.

— Болезнь не научила тебя держать язык за зубами, Иван, — сказал он.

Священник покачал головой, но в бороде спряталась улыбка.

Уехал я утром седьмого дня. Перед дорогой ещё раз выслушал грудь Ивана. Справа дыхание оставалось слабее, внизу сохранялся тупой звук, однако влажных хрипов стало меньше. Пульс был ровным. Больной прошёл от постели до стола без помощи и сумел произнести целую фразу, не прерываясь на вдох.

Письменные наставления я передал отцу Алексею и заставил его повторить главное: покой, питьё, питание, постепенное движение и немедленный поиск лекаря при возвращении жара. Священник выслушал без спора.

Дарья сунула мне в сумку хлеб, два варёных яйца и маленький горшок мёда. От платы я отказался. За последнюю неделю они и так скормили мне часть зимних запасов.

— Вы хоть весточку пришлите, когда до Петербурга доберётесь, — попросила она. — Батюшка прочтёт.

— Если найду человека, который едет обратно, пришлю. За мужем следи. Через неделю ему покажется, что он здоров и способен идти рубить лес. Привяжи к кровати, если потребуется.

— У нас верёвка крепкая найдётся.

Иван, сидевший возле печи, благоразумно промолчал. Отец Алексей проводил меня до околицы. Снег за неделю лёг плотнее, колеи замёрзли и держали копыта. Небо прояснилось впервые после метели.

— В столице куда подашься? — спросил священник.

— Сначала найду угол и конюшню. Потом попробую попасть в Медицинскую канцелярию, может быть и получится.

— Чужеземцев там хватает. Русские лекари на них сердятся, а всё равно зовут.

— Значит, постараюсь дать им ещё одну причину сердиться.

Он остановился у последнего плетня и перекрестил меня.

— Дорога после Твери тяжёлая. Держись почтового тракта и не уходи на зимники без проводника. Пусть Господь сохранит тебя.

— И вас. Ивана больше не крестите до полного выздоровления.

— Ступай уже, доктор. Пока я благословение обратно не взял.

Я тронул Карая. На повороте оглянулся. Отец Алексей всё ещё стоял у плетня, сложив руки на животе. За его спиной над избами поднимался дым.

Неделя обошлась мне почти в двести вёрст потерянного пути. Я мог злиться на деревню, на священника, на Ивана и на собственную неспособность проехать мимо. Злость всё равно ничего не меняла. Один человек остался жив. Для семи дней это был достойный результат.

Последний отрезок дороги занял ещё три недели. Москва осталась за спиной шумным и дорогим воспоминанием. В Твери я поменял подкову, в Торжке ждал расчистки тракта. Возле Вышнего Волочка пристал к почтовому обозу и перестал спрашивать дорогу у каждого встречного. Обоз шёл медленно, зато уверенно.

Карай похудел. Я тоже. Из пятнадцати рублей, полученных от Ефремова, осталось меньше девяти. Петербург приближался вместе с пониманием, что в столице деньги исчезнут быстрее дорожных вёрст.

Тридцать первого декабря обоз свернул к Царскому Селу, а я продолжил путь по Московской дороге.

До Нового года оставались сутки. Окрестности столицы встретили меня ровным холодом, белыми полями и неожиданным количеством людей. Навстречу тянулись сани, проезжали кареты, скрипели гружёные подводы. У Средней Рогатки стоял каменный путевой дворец. Чуть дальше дороги расходились, и столб с нарисованными руками указывал направления так понятно, что я едва не расчувствовался. После двух месяцев пути человеческая мысль о дорожном указателе казалась вершиной цивилизации.

Петербург угадывался впереди по дыму и далёкому гулу. Возле постоялых дворов мальчишки прибивали к воротам сосновые ветви. На крыльцах развешивали фонари, рабочие везли бочки со смолой и плошки для праздничной иллюминации. Кто-то уже запускал шутихи, пугая лошадей.

Все готовились веселиться. Я считал деньги и прикидывал цену комнаты.

Праздник мог подождать. Мне требовались жильё, стойло для Карая и работа. Письмо открывало дверь в Медицинскую канцелярию, хотя ещё предстояло выяснить, насколько широко. Чужеземный лекарь без проверяемого диплома вряд ли получит хорошую должность после одного разговора.

Оставался окольный путь: устроиться при госпитале, доказать умение и приблизиться к людям двора. Где-то в этом городе жила великая княгиня Екатерина Алексеевна. Через два года ей предстояло стать императрицей. Мне следовало оказаться рядом достаточно рано.

Пока я располагал только девятью рублями, уставшим конём и задницей, которая за дорогу приобрела форму седла.

В стороне от тракта хлопнул выстрел.

Карай дёрнул ушами, но шага не сбил. Я повернул голову. За придорожной рощей показались люди. Четверо мужчин стояли на вытоптанной площадке, ещё двое держали лошадей. Один из них заряжал пистоль. Второй убирал шомпол.

Охотники не выстраиваются друг напротив друга на расстоянии двадцати шагов.

Я натянул повод.

Дуэли запрещались настолько сурово, что дворяне проводили их