Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

съездил в Царское Село ещё четыре раза. Каждый раз привозил мне отчёт. Алексей под его наблюдением и под надзором Боткина с июня начал чувствовать себя ровнее. Не лучше — гемофилия не уходит. А ровнее: у него больше не было резких подъёмов и обрывов, какие были в феврале и в марте. Это значило, что психологический режим работает.

В конце мая Кречетов поехал обратно в Хабаровск. На прощание он мне сказал в моём кабинете:

— Николай Иванович. Я Вам последнее скажу.

— Слушаю, Дмитрий Львович.

— Вы у меня тоже не вечный. У Вас сердце за последние два года сдало на десять-пятнадцать процентов. Я Вам новую дозировку дам Павлову. Вы у Павлова под наблюдением, я в нём уверен. Но Вы у меня к двенадцатому году, я Вам это говорю с врачебной прямотой, должны прожить с большой осторожностью. У Вас в двенадцатом, по Вашим планам, будет крупная работа. Я Вас прошу: на эту работу пройти Вы должны живой. После двенадцатого года я Вам ничего не обещаю.

Я долго смотрел на Кречетова.

— Дмитрий Львович. Я Вам обещаю одно. Я к двенадцатому году дойду живой.

— Спасибо.

Мы пожали руки. Артемий проводил Кречетова на вокзал.

Я в этот же вечер сел и записал в тетради:

«Май десятого. Кречетов уехал. Алексей под надзором. Александра спокойнее. Я к двенадцатому году обязан дойти. Это последнее, что мне положено. После — куда положит».

В июле я съездил к Витте.

Витте жил в своём доме на Каменноостровском, в его собственных комнатах на втором этаже. Я к нему зашёл вечером, без записи. Меня встретила Матильда Ивановна, его жена. Она ко мне на двери сказала тихо:

— Николай Иванович. Сергею Юльевичу сегодня плохо. У него с утра одышка, и доктор сказал не утомлять. Но он Вас принять рад. Только коротко.

— Коротко, Матильда Ивановна.

Я прошёл в спальню. Витте сидел в кресле, обложенный подушками, в халате. На коленях лежала книга. Он мне улыбнулся.

— Николай Иванович.

— Сергей Юльевич.

— Садитесь.

Я сел рядом с креслом.

— Как Вы?

— Дышу, Николай Иванович. С каждым месяцем хуже. Но дышу.

Мы помолчали.

— Сергей Юльевич. Я Вас зачем пришёл навестить.

— Слушаю.

— У меня к Вам обещание было, какое я Вам ещё в шестом году дал. Я Вам обещал рассказать первому, когда у меня в моих долгих планах что-нибудь оформится. У меня сейчас оно оформилось. Я к Вам с этим пришёл.

Витте посмотрел на меня внимательно.

— Слушаю.

Я ему рассказал.

Без обиняков, без зачёркиваний. Я ему рассказал план двенадцатого года в его полном виде. Великокняжеское дело. Папка через Мищенко. Государыня-мать как прикрытие. Манифест о передаче власти. Государь на престоле в церемониальной форме. Ленин премьером. Сосо на нерусских народах. Кондратенко на военном. Витте я рассказал план полностью, до последней клетки.

Витте слушал молча. Не перебивал. Не задавал вопросов.

Когда я закончил, он долго молчал. Закрыл глаза. Я подумал, что он устал, и собирался уйти. Но он открыл глаза.

— Николай Иванович.

— Слушаю, Сергей Юльевич.

— Я Вам этот план приму. Я Вам в этом плане одно скажу: он лучше всего, что я Вам мог себе представить. Я Вам в нём верю.

— Спасибо.

— Я Вам в нём одно одобрение скажу. Государь у Вас в этом плане остаётся на престоле. Это, может быть, самое важное. У Вас в этом — Россия. Если Вы у государя сейчас корону снять, у Вас в России восстание сорока миллионов крестьян. Если Вы у государя корону оставить, у Вас в России переустройство без восстания. Вы это, я вижу, понимаете. Я Вам в этом одобрение.

— Спасибо, Сергей Юльевич.

— Не за что. И ещё одно.

— Слушаю.

— Я Вам в этом плане до двенадцатого года не дойду. Я Вам говорю с прямотой умирающего: мне до двенадцатого осталось два-три месяца. Я в этом доме лежу и считаю. Я в этом не пугаюсь. У меня позади сделано. У меня в моём активе Портсмут, Манифест о Думе, Ленинская амнистия (через закон, я знаю, что это была Ваша идея, но я её провёл), много мелкого, и наша с Вами дружба. Я ухожу с этим. Я в Вашем плане не доживу, но я в нём в моих руках лежу. Вы у меня в Государственном совете моё место не закроете до двенадцатого. Я Вас прошу: после моей смерти моё место не закрывайте, оставьте свободным. Это будет Ваша моя память.

Я долго смотрел на Витте.

— Сергей Юльевич. Я Вам это обещаю.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы пожали руки. У него рука была холодная, тонкая, не такая, как пять лет назад, когда мы с ним впервые обнимались на Николаевском вокзале.

Я вышел из его дома. Артемий ждал в коляске.

— Артемий.

— Слушаю.

— Едем домой.

— Едем.

В коляске я долго молчал.

Я думал, что у меня сегодня в этом доме на Каменноостровском произошло прощание. Витте ушёл из моей жизни сегодня. Он у меня в Государственном совете будет числиться до своей смерти; он у меня в живой части жизни уже отошёл. Я завтра к нему ещё пойду, и послезавтра пойду, и через неделю пойду. Я с ним буду разговаривать. Но эти разговоры будут не работой, а проводами.

Я в моей жизни уже прощался с одним близким человеком. С Татьяной Ивановной. Тогда я через это прошёл сам, без помощников. Сейчас, в этой жизни, я через это снова прохожу. Только в этой жизни у меня помощники есть. У меня Сосо. У меня Артемий. У меня Северцов. У меня Ленин. У меня государь. У меня государыня-мать.

С ними мне легче.

В августе Витте умер.

Он умер во сне, на восьмое августа, ровно через две недели после моего последнего к нему визита. Похороны были на десятое в Александро-Невской лавре. Государь приехал лично. Это было первое его публичное появление на похоронах человека не из императорской семьи за последние три года. Кадеты, октябристы, социал-демократы — все были. Куропаткин, Кондратенко, Ленин, я. Гольдман, который к этому году уже плохо ходил, приехал на коляске.

Я на похоронах не плакал. Я плакал ночью дома, у себя в кабинете, в одиночестве. Артемий ко мне в эту ночь не заходил. Он понимал.

В сентябре я записал в тетради подробно.