Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

В июне он у Александры был два раза, по часу каждый. Молился над Алексеем. Говорил с Александрой коротко.

В июле — три раза. Алексей в эти недели чувствовал себя лучше, чем в обычный июль. Может, погода была хорошая. Может, Александра спокойнее. Может, что-то ещё.

В августе — четыре раза. Александра к отцу Феодору проникалась.

К сентябрю мужик из Тобольска у Александры стал бывать реже. Он не исчез, но отступил на второй план. Отец Феодор у неё оказался первой фигурой.

В октябре государыня-мать мне в записке писала:

«Николай Иванович. Я Вам сообщаю с радостью. Александра вчера мне сказала, что „этот добрый старец из Оптиной приносит ей больше покоя, чем кто бы то ни было“. Я её спросила про того другого. Она сказала, что „он, может быть, и хорош, но у меня сейчас не та нужда в нём, какая была“. Я Вам это передаю с благодарностью. Мать».

Я записку прочёл. Долго сидел.

Это сделалось. Без шума. Без интриги. Через одного тихого старца из Оптиной, который пришёл к матери больного ребёнка и просто молился над ним. Александра у нас сейчас не пойдёт по той тропе, по которой она пошла в моей советской памяти. У неё не будет того влияния на государственные дела, какое у неё было через Распутина. У неё будет духовное утешение, не больше.

Это был один из тех тихих результатов, какие в учебниках не пишут, но которые меняют судьбу страны больше, чем любые громкие.

Я записал в тетради:

«Октябрь девятого. Александра у Феодора. Распутин-2 отступил. Государыня-мать пишет „с благодарностью“. Это сделалось через двух людей: отца Венедикта в Оптиной и государыню-мать в Аничковом. Я в этом был только нитка между ними».

Закрыл тетрадь.

В декабре я подвёл итог девятому году.

«Девятый год. Государыня-мать вошла в круг. Аничков открыт. Великокняжеское дело прикрыто матерью. Сосо в Баку без выстрела свёл компромисс. Сосо у государя второй раз принят. Иеромонах Феодор у Александры. Распутин-2 отступил. Кондратенко в Думе работает. Витте в Государственном совете рядом. Ленин в Петербурге работает. Газета двадцать тысяч подписчиков. У меня в плане ещё три года до двенадцатого. Я к нему иду».

Закрыл тетрадь.

За окном был декабрьский Петербург. Шёл снег. Артемий внизу разогревал ужин. У меня в груди не давило. У меня в голове был покой.

Татьяна Ивановна мне в эту ночь приснилась. Она была на кухне, в халате, как обычно. Спросила:

— Сергей. Как у тебя?

— Хорошо, Таня.

— Не торопись.

— Не тороплюсь.

— У тебя ещё много впереди.

— Я знаю.

— И я тоже знаю.

Она улыбнулась. Я улыбнулся в ответ.

Проснулся утром в спокойном настроении. У меня впереди был обыкновенный десятый год.

Глава 7

Десятый год начался у меня с двух событий, какие пришли почти одновременно: выборы в третью Думу и тяжёлая болезнь Витте.

Выборы шли с октября девятого года по февраль десятого. У нас по новому избирательному закону, который Столыпин провёл через Государственный совет в шестом году и который сильно отличался от моей советской памяти, голосование шло в три ступени, с переменой курий по сравнению с первой Думой. Помещичья и буржуазная курии в этом законе получили преимущество по числу выборщиков, рабочая и крестьянская — урезаны. У нас в реальной истории такой закон давал Столыпину правое большинство, послушное правительству. В этой жизни закон вышел в той же редакции, но обстановка была другая. У нас не было кровавого воскресенья. У нас не было разогнанных первой и второй Думы. У нас была одна непрерывная Дума, работавшая с шестого года прежним составом. И у нас в её работе социал-демократы себя зарекомендовали не как разрушители, а как умеренные оппозиционеры, проводившие свои поправки через большинство.

Это в выборах девятого-десятого года дало социал-демократам неожиданный результат. По избирательному закону их потолок был ограничен курийной системой, но в каждой курии у них за прошедшие четыре года накопилось доверие. Рабочие отдавали им свои голоса плотно. Крестьяне — выборочно, в основном в центральной полосе и в Сибири. Городская курия — в Петербурге, Москве, Киеве, Одессе, Тифлисе, Ростове. По итогам в третью Думу прошло сто двадцать четыре социал-демократа.

Это была крупная фракция. В моей советской памяти в третьей Думе социал-демократов было девятнадцать, и это в условиях столыпинской реакции и булыгинской избирательной системы. У нас сто двадцать четыре. Это первый случай, когда социал-демократы становились второй по численности фракцией в русском парламенте.

Первой оставались кадеты — сто пятьдесят семь мест. Третьей — октябристы, сто два. Правые — около семидесяти, разделённые на «умеренных правых» и «крайних правых» по тонкой линии. Беспартийных и националистов оставалось около пятидесяти.

Это была другая Дума, чем та, что я знал по учебнику.

Я итоги выборов прочёл в марте десятого года. Сел в кресло. Долго сидел.

Сто двадцать четыре социал-демократа — это значило, что к двенадцатому году у меня в Думе может быть фракция, способная составить хребет переустройства. Это значило, что мой план идёт по графику. Это значило, что у меня в этой жизни сложилось то, чего я в Хабаровске только мечтал.

В тот же вечер ко мне пришёл Ленин. Без записи. Это была у нас с ним привычка: когда у него крупное событие, он заходит вечером, без обиняков.

Я его встретил на пороге.

— Владимир Ильич.

— Николай Иванович.

— Заходите.

Мы прошли в мой кабинет. Артемий принёс самовар.

Ленин сел в кресло у камина. У него на лице было то особое выражение, какое у него бывало в моменты крупных партийных побед: не радостное, не торжественное, а напряжённо-собранное. У него в эти моменты в голове сразу шла работа: «что дальше».

— Николай Иванович. Сто двадцать четыре.

— Сто двадцать четыре, Владимир Ильич.

— Я этого, скажу Вам, не ожидал.

— Я тоже.

— Вы ожидали меньше?

— Я ожидал восемьдесят-девяносто. Сто двадцать четыре — это сверх моего расчёта.

Ленин подумал.

— У нас в партии сейчас встаёт вопрос: что нам делать с этой фракцией. Я Вам скажу прямо: у меня в нашем ЦК есть две точки зрения. Одна — продолжать ту же линию, какую мы вели в первой и второй Думе: умеренная парламентская работа, поправки в правительственные проекты, отсутствие радикальных требований. Вторая — использовать рост фракции для жёсткого давления на правительство, по типу немецких социал-демократов в