Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

— Иосиф Виссарионович.

— Николай Иванович.

— Поехали обедать.

— Поехали.

В коляске Сосо мне рассказывал подробности. Хозяева оказались сложнее, чем он думал: у них в их кругу были два-три человека, которые требовали разгона забастовки войсками, потому что они через войсковой разгон надеялись поднять цены на нефть из-за «нестабильности» и заработать на спекуляции. Сосо это раскрыл к концу первой недели через своих партийных людей. Он этих троих после раскрытия припёр к стенке отдельно: «Если Вы будете толкать на войсковой разгон, я Ваши спекулятивные планы передам в Министерство финансов через Государственный совет. У вас будет уголовное дело». Они отступили. После этого хозяева согласились на компромисс. Рабочих было проще: у них партийная дисциплина работала через Шаумяна.

— Сосо.

— Слушаю.

— Я Вам один комплимент скажу.

— Скажите.

— Вы в Баку сегодня впервые в Вашей жизни сделали то, что обычно в государственной практике делает министр или товарищ министра. Вы свели стороны конфликта к компромиссу, опираясь не на формальные полномочия, а на личные отношения и на ваше понимание дела. Это не партийная работа. Это государственная работа. У Вас это получилось. Это для меня сегодня крупное событие.

Сосо долго молчал.

— Николай Иванович. Спасибо.

— Не за что.

— У меня к Вам тоже скажу одну вещь.

— Слушаю.

— Я в Баку понял, что Ваша линия с компромиссом работает. Я в моей партийной голове до сих пор думал, что компромисс есть слабость, что компромисс есть откладывание главного решения. Я в Баку увидел, что компромисс есть результат. Если у меня в феврале была забастовка с угрозой войсковой расправы и сорока жертвами, и если у меня в конце марта забастовка прекращена без жертв, с реальными улучшениями для рабочих, — это есть результат. Не идеальный. Не победительный. Но результат. Я бы своей партийной головой это раньше не увидел.

Я посмотрел на Сосо.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам это слово запомню.

— Запоминайте.

Мы доехали до Каменноостровского. Артемий ждал у двери. Он Сосо обнял за плечи, без слов. У него к Сосо было такое же стариковское отношение, какое у него было ко всему моему кругу.

В апреле я получил ответ из Оптиной пустыни.

Письмо пришло от настоятеля Оптиной, отца Венедикта, через моего хабаровского отца Серафима. Текст был короткий:

«Многоуважаемый Николай Иванович. По Вашей просьбе обсудили в братии. У нас есть один старец, которому в Вашем поручении мы можем доверить. Имя его — иеромонах Феодор, в миру Феодор Иванович Розанов, шестьдесят семь лет, родом из Тверской губернии, в Оптиной живёт двадцать восемь лет. Известен как тихий старец, не любящий шума. Не любящий разговаривать с мирскими о государственных делах. Молится много, говорит мало. У него к молитвам особый дар, какой братия признала. Если Вы пожелаете, он приедет в Петербург в мае. Жить может в нашем подворье. От Александра-Невской лавры до Александровского парка двадцать минут езды. Я с ним сам поговорил. Он согласен. Условие у него одно: ему обещают, что в государственные дела его не втянут и что он будет молиться, как привык, не больше и не меньше. Если Вы это условие принимаете, я Вас прошу написать мне подтверждение, и я его в мае направлю. С молитвами о Вас. Венедикт, настоятель Оптиной».

Я письмо прочёл два раза.

Это было ровно то, что я искал.

Я ответил отцу Венедикту коротко:

«Многоуважаемый отец Венедикт. Условие принимаю. Прошу направить иеромонаха Феодора в мае. Я о его пребывании в Петербурге позабочусь лично. Ему в государственные дела ввязываться не будет позволено никем. С глубокой благодарностью. Гродеков».

Запечатал. Отдал Северцову.

В мае иеромонах Феодор приехал.

Я его встречал на Николаевском вокзале лично. Он сошёл с поезда в простой чёрной рясе, с небольшим узелком в руках, в монашеской камилавке. Старичок невысокого роста, с белой бородой, с тихими голубыми глазами, с очень мягким выражением лица. У него не было ни ораторской осанки, ни проповеднической интонации. Он был тот, что в простонародье называют «свой старичок».

Я к нему подошёл. Поклонился.

— Отец Феодор.

— Раб Божий Николай.

— Я Вам благодарен, что приехали.

— Не за что. Я Вашего отца Серафима знаю по переписке двадцать лет. Если он Вас просил, значит, дело хорошее.

Я кивнул.

— Я Вас провожу до лаврского подворья. Я Вам всё расскажу по дороге.

— Я Вас слушаю.

Мы сели в коляску. Артемий держал поводья. Поехали через мост на Невский.

В коляске я отцу Феодору рассказал положение. Без имён, без подробностей. У меня в Петербурге есть одна семья, в которой больной ребёнок, и в которой мать ищет духовного утешения. К этой матери уже прибился человек, какой Вам, отец Феодор, понравится не больше, чем мне. Я Вас прошу: когда я Вас представлю этой матери, Вы у неё будете присутствовать раз в неделю, на час-полтора, по её просьбе. Вы будете молиться по православным правилам. Вы будете отвечать на её вопросы, какие Вам зададут, своим простым языком. Вы не будете влезать в дела этой семьи. Вы не будете давать политических советов. Вы не будете обещать никакого чуда. Если у этой матери Вам сложится с ней общение, и если она Вас примет, я буду благодарен. Если не сложится, я Вас в Оптину отправлю обратно с теми же поклонами, и Вы за это ничем не понесёте укора.

Отец Феодор долго слушал. Не перебивал. Когда я закончил, он сказал:

— Раб Божий Николай. Я к этой матери приду по Вашему слову. Я ей буду молиться, как умею. Я в её делах разбираться не буду. Если Бог положит, она у меня успокоится. Если не положит, я в этом не виноват.

— Спасибо.

— Не за что.

Через две недели я через государыню-мать устроил встречу. Государыня-мать предложила Александре «привезти в Александровский дворец одного хорошего старца из Оптиной». Александра, по словам государыни-матери, поначалу отнеслась с прохладой: у неё уже был мужик из Тобольска, какой ей «помогал». Но государыня-мать настояла, по-датски тихо, но настойчиво. Александра согласилась.

Отец Феодор поехал в Царское Село в начале июня. Со мной он ехать отказался: «Раб Божий Николай, мне с Вами туда ехать не годится. Я туда сам». Я согласился. Он туда ездил с простым извозчиком, без всякой свиты, в простой рясе.

Что у него с Александрой сложилось, я узнавал