Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

— Я Вам имени не назову, потому что я не уверена в слухах. Я Вам скажу: этот человек не петербургский, он из дальних мест, малограмотный, но с обыкновенной русской народной харизмой. Он у Александры бывает раз в две недели. Он у неё в Александровском дворце. Александра ему верит. Государь к нему относится сложно: он его сам не любит, но Александра ему верит, и он Александре не возражает.

Я кивнул.

В моей советской памяти это был Распутин в его раннем подходе. У нас в этой жизни Распутин был снят за кадром ещё в четвёртом-пятом году через гольдмановскую сеть, мы с Гольдманом тогда условились, и его до Петербурга в нашей версии истории не пустили. Я был уверен, что Распутин у нас не появится.

А государыня-мать описывала человека, который у Александры появился. Это был не Распутин. Это был кто-то другой, какой-то новый, который заполнил то место, какое в реальной истории занимал Распутин.

Природа не терпит пустот. Если у одной женщины есть отчаяние и есть гемофильный сын, и если рядом с ней нет умного доктора с государственным авторитетом, она найдёт кого-нибудь, кто это место займёт. Не одного, так другого.

Я подумал, что у меня в плане эта дыра не закрыта. Я подумал, что я с Кречетовым в шестом и седьмом году действительно обсуждал, что Александре нужен надёжный врачебный надзор, но мы тогда сосредоточились на государе и на самом Алексее в малом возрасте, и Александру как личную пациентку не подсадили.

Сейчас государыня-мать мне это предъявляла.

— Ваше Величество. Я Вас прошу: расскажите мне о нём всё, что Вы знаете. Не для немедленного действия. Для того, чтобы я мог обдумать.

Государыня-мать кивнула.

Она мне рассказала. По её сведениям, имя человека — Григорий Распутин (я внутренне дёрнулся: имя то же, что у того, которого Гольдман снял; не его двойник, а другой человек с тем же именем, что в России было нередко: «Григорий Распутин» — фамилия не редкая по сибирским сёлам). Этот другой Распутин — мужик из Тобольской губернии, из села Покровского, лет под сорок, малограмотный, с природной харизмой проповедника. Он попал в Петербург в седьмом году через одного из знакомых великой княгини Анастасии Николаевны Черногорки. Анастасия его представила Александре. Александра его приняла. Дальше у него пошло постепенное приближение к семье.

Я слушал внимательно.

Дойдя до этого места, я понял, что моя зачистка четвёртого-пятого годов была неполной. Я тогда снял конкретного Распутина из Тюменского уезда. У него оказался однофамилец, может быть, даже дальний родственник, из соседнего села, с теми же повадками. Этот другой Распутин у меня в моей советской памяти не значился, потому что он в нашей реальной истории был не нужен — там был первый. А у нас в этой жизни, после устранения первого, второй пошёл по тому же пути.

Это меня раздражило не как факт, а как сюжет: я в моей этой жизни уже понимал, что простые «вычёркивания» из учебника не работают. Учебник, если из него вычеркнуть одно имя, восстанавливает функцию через другое имя. Не точно, не в том же виде, но с теми же последствиями.

Я в этом моменте понял, что для Распутина-2.0 (имя которого совпадало с первым по случайности) у меня нет простого зачёркивания. У меня нужно другое: заместительная фигура.

Я сказал государыне-матери:

— Ваше Величество. Я Вам по этому делу обещаю одно. Я найду способ. Я Вам в нём дам частное обещание: я этого человека из Александровского дворца постепенно выведу, и я ему замену предложу.

— Какую?

— Я Вам её пока не назову. Я её должен сперва найти. Я думаю в направлении: пожилой православный монах из Оптиной пустыни, со святой жизнью, не вмешивающийся в государственные дела. Александра у нас женщина религиозная, ей нужен духовный собеседник; если у неё рядом будет настоящий старец, она ему поверит больше, чем мужику из Тобольска. Я с настоятелем Оптиной свяжусь через моего хабаровского знакомого, у меня там в краю на Дальнем Востоке настоятель одного монастыря был лично от меня поставлен в девятисотом году, и у него в Оптиной есть знакомства.

Государыня-мать долго молчала.

— Николай Иванович. Я Вашему ходу удивлена.

— Чем?

— Тем, что я бы сама до этого не додумалась. Я в моей датской лютеранской голове о замене мужика из Тобольска на старца из Оптиной не подумала бы. У меня бы выходило: «выгнать мужика», и всё. У Вас выходит: «выгнать мужика и поставить настоящего». Это другой уровень мышления.

— Это, Ваше Величество, не уровень, а воспитание. У меня в Хабаровске пять лет были нанайцы. У них в их вере были свои шаманы. Я их шаманов уважал. Я в них видел не суеверие, а часть жизни. У них вера им нужна, как нам нужен врач. Я к Александре в этом отношении подхожу с тем же.

Государыня-мать улыбнулась. У неё улыбка была короткая, не светская, тёплая.

— Принимаю, Николай Иванович.

Мы посидели ещё. Я ей рассказывал короткие вещи о Хабаровске, о моих нанайцах, о Хохо, о Селиванове, о Кречетове. Она слушала с материнским вниманием. У неё в Дании по детству были, как она мне сказала, рассказы матери о Гренландии, и у неё в этих рассказах было то же чувство «дальнего человека», какое я ей сейчас передавал про Хабаровск.

К шести часам я встал.

— Ваше Величество. Спасибо, что приняли.

— Это Вам спасибо, Николай Иванович.

Я к ней подошёл, поцеловал руку. Она мне положила свою ладонь на щеку. Это было неожиданно. У меня в груди ёкнуло.

— Сын мой. Берегите себя.

— Ваше Величество.

Я вышел из Аничкова в наступившие сумерки. Артемий ждал в коляске у бокового подъезда. Я сел.

В коляске я долго молчал.

Это была у меня в этой жизни одна из тех встреч, после которых надо переписать целый блок в плане. Государыня-мать у меня сегодня вышла из «возможных союзников» в «прямые союзники». Она мне дала свой Аничков дворец как точку встреч для великокняжеского дела. Она мне дала своё благословение на то, что я уже три года готовил. Она мне дала, главное, ещё одну работу, какой у меня в плане не было: вывести Распутина-2.0 от Александры и подставить туда старца.

Это была хорошая встреча.

В тот же вечер я написал две записки.

Первая в Хабаровск, к настоятелю Иннокентьевского монастыря отцу Серафиму, с частной просьбой