Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

— И что Вы мне посоветуете?

— Иосиф Виссарионович. Я Вам посоветую: если он спросит прямо, скажите прямо. Не извиняйтесь. Не объясняйте. «Да, ваше величество, я социал-демократ. Я в партии состою с такого-то года». Не больше и не меньше.

Сосо подумал.

— Я так сделаю.

— И ещё одно.

— Слушаю.

— Государь Вас будет разглядывать. Это его привычка. Он на первой встрече с человеком разглядывает в течение десяти-пятнадцати минут, прежде чем переходит к делу. Не смущайтесь. Сидите спокойно. Если он спросит о Вашей семье, отвечайте коротко: «Жена умерла в прошлом году. Остался сын Яков, шести месяцев». Государь о смерти жён знает много, не пугайтесь его молчания.

— Понял.

— И ещё.

— Слушаю.

— Государь говорит тихо. У него голос негромкий, иногда подрагивает. Это его обыкновенная манера. Не повышайте голос в ответ. Говорите тоже тихо. У него на громких голосов аллергия.

— Понял.

— Это всё.

Сосо встал. Подошёл к двери. У двери остановился.

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Я в среду в четыре пойду к государю. Я там скажу то, что я думаю. Если у меня что-то не получится, я сам отвечу. Вас в это не втяну.

Я посмотрел на Сосо.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам это слово запомню. Я Вам в ответ скажу одно. Я Вас от этой встречи не страхую. У Вас в кабинете у государя в среду в четыре будет Ваша работа, не моя. Я Вам только напомнил, что государь — живой человек, со своими привычками. Дальше — Ваше.

— Понял.

Он вышел.

Сосо был у государя в среду двадцать третьего июля. Аудиенция продолжалась один час сорок минут — что для государя при первой встрече было крайней редкостью; обычно у него аудиенции были не больше сорока минут.

После аудиенции Сосо приехал ко мне на Каменноостровский. Я его ждал в кабинете.

Он вошёл. Снял пальто. Сел в кресло напротив. Долго молчал.

Я не торопил.

Потом он сказал:

— Николай Иванович. Я Вам доложу.

— Слушаю.

— Государь меня принял спокойно. Сначала пятнадцать минут разглядывал, как Вы сказали. Я сидел молча. Потом он задал первый вопрос: «Иосиф Виссарионович, Ваша записка по Туркестану лежит у меня на столе уже пять дней, я её прочёл два раза, и у меня к Вам несколько вопросов по существу». Я кивнул. Он задал восемь вопросов, по числу глав. Я на каждый ответил, по одной-две минуты. Он внимательно слушал, не перебивал. После восьмого ответа он сказал: «Спасибо. Я с большинством Ваших предложений согласен».

— И всё?

— Не всё. Дальше он сказал: «Иосиф Виссарионович. У меня к Вам ещё один вопрос. Личный, не служебный. Вы социал-демократ?». Я ответил: «Да, ваше величество. Я в партии состою с тысяча восемьсот девяносто восьмого года». Он подумал. Сказал: «Спасибо за прямой ответ. Я ценю в людях прямоту. Это не освобождает меня от того, что я к Вашей партии отношусь со сложным чувством. Но это и не обязывает меня относиться к Вам как к врагу. Вы у меня в этом обзоре доказали, что у Вас государственная голова. Это для меня больше, чем Ваша партийная принадлежность. Я Вам это говорю откровенно». Я ему поклонился.

— Дальше.

— Дальше он мне задавал вопросы про мою жизнь. Про мать в Гори. Про сёстры жены. Про сына. Я отвечал коротко, как Вы сказали. Он слушал внимательно. Когда я сказал про смерть Кати, он долго молчал. Потом он сказал: «У меня одна сестра умерла в детстве. Я её помню. Ваше горе мне понятно». Я кивнул. Он перешёл к Туркестану ещё раз, по конкретным вопросам джадидизма. У меня с ним по джадидизму вышел получасовой спор. Он не был согласен с моим предложением о государственной поддержке.

— И что Вы ему сказали?

— Я ему сказал, что подавление джадидизма создаёт у нас в Средней Азии слой образованных мусульман, которые лишены легального хода в общественную жизнь, и которые поэтому уходят в радикальный политический ислам. Если их легализовать через образовательные субсидии, у нас получится в Туркестане прослойка лояльной модернизированной мусульманской интеллигенции, которая сама будет нашим партнёром в управлении краем. Если их продолжать подавлять, мы их сами загоним в подполье, и в этом подполье они станут для нас опасными.

— И что государь?

— Он сказал, что подумает. Что мой аргумент сильный, но что у него к мусульманскому модернизму свои сомнения по церковным основаниям. Он не отказал, но и не согласился. Сказал: «Я Вам ответ дам через месяц».

— Хорошо.

— И ещё одно. В конце аудиенции, когда я уже стоял у двери, он мне сказал одну фразу.

— Какую?

— «Иосиф Виссарионович. Я Вам благодарен, что Вы сегодня были откровенны со мной. У меня в моём положении мало откровенных собеседников. Я Вас прошу: оставайтесь таким же при следующих наших встречах. Я Вам обещаю то же самое со своей стороны». Я ему поклонился. Вышел.

Я долго смотрел на Сосо.

— Иосиф Виссарионович. У Вас получилось.

— Получилось. Не без Вашей подготовки.

— Подготовка моя была общая. Содержание ваше.

— Принимаю.

Мы помолчали. Артемий принёс чай. Сосо взял чашку.

— Николай Иванович. Я Вам ещё одну вещь скажу.

— Слушаю.

— Я к государю приехал с предубеждением. Я о нём в Тифлисе слышал привычные социал-демократические оценки: «Николашка Кровавый», «слабый», «жестокий», «фанатик». Я к нему ехал, ожидая увидеть человека, к которому у меня будет внутреннее презрение. Я с него начну работу с того, что я его презираю и работаю с ним только из тактики.

— И что Вы увидели?

— Я увидел человека, который мне не нравится по нескольким сторонам, но который не такой, как мне в Тифлисе говорили. Он не Кровавый. Он не слабый. Он не жестокий. Он не фанатик. Он сложный человек, с предубеждениями и с порядочностью. У него на лице видно, что он устал от своего места и что он хотел бы поделить своё место с кем-то. Я ему по моему обзору сегодня показал, что я могу часть его места взять на себя. Он это принял. Это для меня сегодня — не победа, а урок.

Я долго смотрел на Сосо.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам этот урок не подсказывал. Я знаю, что Вы его сами сегодня прошли. Я Вас за это уважаю.

— Спасибо.

—