Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

поручений, без определённого ведомства. Я Вам буду давать поручения, которые Вы будете выполнять. По нерусским народам. По социал-демократической линии в Думе. По связи с Кавказом, со Средней Азией, с Поволжьем. Через год Ваше место у меня выкристаллизуется. Если Вы себя на этом месте оправдаете (а я не сомневаюсь, что Вы себя оправдаете), у Вас к десятому-одиннадцатому году у меня будет уже постоянная должность по нерусским народам. Это от меня, не от партии. Партия Ваша остаётся при Вас, я Вам её не трогаю.

— Это я и хотел услышать.

— Хорошо.

Мы посидели ещё с полчаса. Сосо рассказал мне про Катю. Не много. Несколько коротких эпизодов, какие у мужа в памяти остаются про жену через два месяца после её смерти. Я слушал. Я ему рассказал про мою Татьяну Ивановну. Не как про Татьяну Ивановну, а как про обыкновенную жену обыкновенного русского офицера, какую я в этом теле имел в восьмидесятых годах девятнадцатого века. У меня в этом теле Гродекова жена действительно умерла в восьмидесятых, я её даже толком не помнил, но я в этой беседе с Сосо вложил в эту жену моё чувство к Татьяне Ивановне, и оно к рассказу подошло.

Сосо слушал внимательно. К одиннадцати вечера он встал.

— Николай Иванович. Я пошёл.

— Идите.

— Я Вас завтра не приду. У меня сорокадневный сбор у сестёр Сванидзе. После него я к Вам зайду.

— Жду.

— Спасибо, что приехали.

— Не за что.

Он надел пальто. Папаху. У двери остановился.

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Я Катю в Вас сегодня услышал.

Я посмотрел на Сосо.

— Я тоже её сегодня услышал.

— Тогда мы оба её услышали.

— Оба.

Он вышел.

Я остался в кресле. Артемий через минуту тихо открыл дверь, посмотрел на меня. Я кивнул. Он закрыл, ушёл к себе.

Я подошёл к окну. На улице был зимний Тифлис, тёплый по сравнению с Петербургом, но всё-таки уже зима. Над городом висело тёмное южное небо, без звёзд. У соседнего дома горели два газовых фонаря. По мостовой проехала какая-то поздняя извозчичья пролётка.

Я подумал, что у меня сегодня в этой гостинице на Михайловском проспекте случилось что-то, что я в плане не закладывал. Я ехал в Тифлис без уверенности, что Сосо меня примет. Я ехал с готовностью, что Сосо мне скажет «уходите». Я ехал с готовностью, что Сосо примет, но останется в Тифлисе. Я не ехал с уверенностью, что Сосо в этот же вечер мне даст уважение и согласится в Петербург.

Это сложилось само. Не из моего расчёта. Из того, что Сосо у себя в горе увидел, что к нему приехал человек, который через четыре с половиной тысячи вёрст приехал не для дела, а для него.

Я в этой жизни уже видел, как у людей в круг входят. Я видел Линевича в Харбине. Я видел Кондратенко в Артуре. Я видел Витгефта на «Аскольде». Я видел Макарова. Я видел Селиванова. Я видел Витте. Я видел Куропаткина. Я видел Ленина в Куоккале. Все они входили в круг через какой-то один разговор, в котором у них с моей стороны было что-то конкретное и человеческое, не служебное.

Сосо вошёл сегодня. И вошёл с одной чертой, которой у других не было: с горем, которое у него теперь будет до конца его жизни. И это, как ни странно, лучшая основа для нашего с ним длинного союза. Сосо, прошедший Катю, у меня будет работать иначе, чем Сосо, не прошедший её.

Я отвернулся от окна. Сел к столу. Достал тетрадь, которую вёз с собой в дорожной сумке. Открыл.

Записал короткой строкой:

«Тридцатое ноября седьмого года. Тифлис. Сосо. Катя умерла. Я приехал. Сосо принял. Уважение дал. К весне приедет в Петербург. Я ему даю место по нерусским народам. Это сложилось».

Закрыл тетрадь.

Из Тифлиса я уехал шестого декабря.

Сосо приходил ко мне ещё дважды за эти шесть дней. Один раз вечером третьего, на полтора часа. Один раз вечером пятого, на сорок минут. Оба раза разговаривали по простым делам: я ему рассказывал про мою работу в Петербурге, про газету, про Думу, про Кондратенко и Витте; он мне рассказывал про свою партийную работу в Закавказье, про Шаумяна, про Орджоникидзе (молодой человек двадцать одного года, грузин, кутаисский, по словам Сосо «горячий, верный, но без удержа»), про общую обстановку в крае. Мы оба избегали политических обобщений. Это были товарищеские беседы. Сосо к концу пятого вечера выглядел уже не так, как в первый: лицо ещё было тёмное, но в нём появилось то, чего не было в первой нашей встрече, — намерение жить дальше.

Шестого утром я уехал.

На вокзале меня провожал Шаумян. Сосо не пришёл — мы условились, что он не придёт, у него в этот день была партийная встреча, которую он отложить не мог. Шаумян мне подал руку.

— Николай Иванович.

— Степан Георгиевич.

— Спасибо Вам, что приехали. Сосо после Вашего приезда уже не такой, какой был до.

— Я знаю.

— Не за что.

Поезд тронулся. Шаумян остался на перроне, в его круглой папахе, маленькой фигурой у вагона. Я смотрел в окно, пока он не пропал.

В обратном поезде я долго сидел один. Артемий не лез. Я читал «Россию трудящуюся» за ноябрь, которую Северцов прислал мне в Тифлис с почтой, и думал.

Думал о том, что у меня в Тифлисе сложилось то, ради чего я там и нужен был. Не план. План у меня всегда складывается дома, в Петербурге, за столом. Сложилась встреча. Встреча Сосо со старшим, которого у него до сего дня в России не было. У него были Ленин и Шаумян по партии. У него была мать и сёстры Сванидзе по семье. У него был покойный отец, к которому у него было плохое отношение. У него был Кавказ. У него до сего дня не было того, чем я в этой жизни уже стал для Селиванова, для Линевича, для Кондратенко, для Витгефта, для Макарова, для Ленина. Не отца. Не наставника. Не вождя. А старшего товарища по делу, к которому можно прийти за советом, и который этот совет даст без отеческого приговора и без партийного указания.

У меня в моей советской памяти у Сосо до самой его смерти такого старшего товарища не появилось. Ленин ему был не товарищем, а вождём, и