Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

превратилась в основную сухопутную силу Антанты, которая защищала Францию от Германии и проигрывала в этой защите свою империю. Если эта трещина сейчас расширится, к четырнадцатому году у России будет возможность от Антанты отойти. А отход от Антанты — это нейтралитет в большой европейской войне.

Я через Сосо в эти осенние месяцы попросил поработать над запиской по русско-французским отношениям. Сосо за два месяца сделал записку на тридцать страниц. По ней получалось: Франция нам политически нужна меньше, чем нам нужны мирные отношения с Германией и Австрией; Франция нам нужна как торговый партнёр и как источник займов; военный союз с ней нам опасен. Я записку прочёл, передал Столыпину, потом государю. Государь записку прочёл. Сказал: «Иосиф Виссарионович второй раз пишет, и второй раз я с ним согласен». Это была хорошая фраза.

К концу октября я сел и подвёл итог году.

В тетради я записал короткой строкой:

«Восьмой год. Сосо в Петербурге. У государя принят. Туркестанская записка прошла. Боснийский кризис обошли без втяжки. Франко-русская трещина наметилась. Газета пятнадцать тысяч подписчиков. Дума работает. Столыпин со мной советуется. Кондратенко в Думе работает. Ленин в Петербурге работает. У меня сложилось. Я готов к девятому году».

Закрыл тетрадь.

За окном был октябрьский Петербург. Снег ещё не выпал, но воздух уже зимний. С Невы шёл холодный ветер. На Каменноостровском проспекте горели фонари. У соседнего дома лаяла собака. Артемий внизу прокричал на кухарку, что чай остывает.

Я подумал, что у меня здесь, в этом доме, в этом городе, в этой работе, сложилась вторая часть моей второй жизни. Хабаровская кончилась. Петербургская идёт. У меня здесь круг шире, работа тоньше, ответственность крупнее. У меня здесь Сосо вошёл, и это означает, что у меня в круге появилась смена. Если со мной что-нибудь случится в ближайшие два-три года, Сосо у меня будет младшим, который мою линию подхватит.

Это и было то, к чему я в эту жизнь пришёл.

Я отвернулся от окна. Сел в кресло. Артемий принёс самовар.

— Артемий.

— Ваше высокопревосходительство.

— Ты сегодня тоже устал?

— Я-то простой. Не устаю.

— Простой и крепкий.

— Так точно.

Мы выпили чая. Артемий ушёл к себе. Я остался в кресле.

Подумал, что завтра — четверг, у меня день обедов с Кондратенко. У меня в среду были думские прения по бюджету, я их пропустил, на них ходил Кондратенко. Завтра он мне принесёт сводку. Послезавтра — суббота, у меня обед с Лениным и Сосо у меня здесь. Потом воскресенье, у меня выходной. В понедельник Государственный совет. Во вторник у меня встреча с Извольским по итогам Боснийского кризиса. В среду у меня заседание у государя по бюджету восьмого года.

Это была не неделя приключений. Это была неделя работы.

Это и есть, что хорошее.

Я лёг спать в одиннадцать. Заснул быстро.

Татьяна Ивановна в эту ночь не приходила. Она в эти дни обыкновенно не приходила, она приходила только в крупные моменты, и в эти осенние недели крупных моментов не было. Был только тихий рабочий ход.

Так заканчивался у меня восьмой год.

Глава 6

Девятый год начался у меня с приглашения в Аничков дворец.

Записка пришла шестнадцатого января, через граф Граббе, на серой бумаге, с собственноручной надписью. Я её прочёл в утреннем кабинете, отложил чай.

«Дорогой Николай Иванович. Я Вас прошу зайти ко мне в Аничков, когда у Вас будет удобно, на этой неделе. Я Вас не вызываю по службе. Я Вас приглашаю как старая женщина, которой хочется с Вами поговорить о её сыне и о её семье. Я бы хотела, чтобы Вы пришли один, без свиты и без записи. Если Вам удобно, я буду ждать Вас в среду к четырём пополудни. Мария Фёдоровна».

Я записку прочёл два раза.

Это была первая записка от государыни-матери за все мои годы в Петербурге. Я с ней до этого виделся два раза, оба раза формально: один раз на парадной церемонии в шестом году, при назначении меня в Государственный совет, второй раз на крестинах дочери одного из великих князей в восьмом году. Оба раза я ей был представлен, и оба раза она мне сказала пять-шесть слов вежливости, не больше. Я знал, что она ко мне относится с уважением — это мне передавал Витте, который с ней лично разговаривал по разным делам, — но прямого общения у нас с ней не было.

И вот теперь — её записка. Без свиты. Без записи. О сыне.

Я понял две вещи сразу. Первая: государыня-мать решила со мной поговорить о тех, о ком я с государем сам ещё не говорил напрямую. Второе: она это делает у себя дома, в Аничковом, потому что она не хочет, чтобы об этом разговоре узнал двор. Аничков дворец был её собственным двором, со своей прислугой, с её доверенными фрейлинами, с её собственным распорядком. Государь туда заходил к матери редко, по своим понятиям почтительно, но и осторожно. Государыня (жена) туда не заходила вообще, у неё с матерью мужа отношения были обыкновенно холодные.

Если государыня-мать звала меня в Аничков, она звала меня в свой собственный круг.

Я ответил коротко: «Ваше Величество. Я к Вам в среду к четырём буду. Гродеков».

В среду я поехал.

Аничков дворец стоит на углу Невского проспекта и Фонтанки, в обычном своём виде малого императорского дворца. Я в нём раньше не бывал, кроме приёмов. На этот раз меня впустили через боковой подъезд, у которого ждал гофмаршал государыни-матери, князь Шервашидзе. Он мне поклонился, провёл по коридору, мимо парадных гостиных, во внутренние покои.

В малой гостиной государыни-матери у окна стоял круглый чайный стол, накрытый на двоих. Тарелки фарфоровые, серебряные ложки, простой ржаной хлеб с маслом, тонкий лимон, мёд. Это была та датская простота, какую государыня-мать сохранила за пятьдесят лет в России, не подражая русской пышности.

Государыня-мать вошла через минуту после меня.

Я её в моей советской памяти знал по фотографиям и портретам: маленькая, с тонким лицом, с большими тёмными глазами, обыкновенно в чёрном или тёмно-синем. Сейчас, в её шестьдесят один год, она была такой же. Маленького роста, на полголовы ниже меня. Платье тёмно-серое с белой отделкой. Седые волосы убраны под чёрный кружевной чепец. Глаза тёмные, очень внимательные, без той светской пелены, какая у петербургских дам в её положении.

Она ко мне подошла. Подала руку. Я её принял,