Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

— Николай Иванович. Я Вам благодарна, что пришли.

— Ваше Величество. Я Вам тоже благодарен.

— Сядем.

Мы сели по разные стороны стола. Прислуга налила нам чая, удалилась. В гостиной остались только мы вдвоём.

Государыня-мать долго на меня смотрела. У неё лицо было спокойное, но в нём было то напряжение, какое у пожилых матерей появляется, когда они собираются говорить о своих взрослых детях.

Потом она сказала тихо:

— Николай Иванович. У меня к Вам один разговор. Я с Вами буду говорить как мать, не как государыня. Вы меня поправите, если я в чём перейду.

— Ваше Величество. Я Вас слушаю.

— Я Вам скажу прямо, как у меня в Дании говорят. У меня сын. Ему сорок лет. Я его люблю, и я о нём беспокоюсь. У него на плечах ноша, какую он не выбирал и какую он, по моему наблюдению, не очень любит. Я ему помочь не могу, я мать, а не государыня. Я Вам по моим знакомым в столице скажу: за прошедшие три года у моего сына сложился один человек, к которому он привязался по-человечески. Это Вы.

Я посмотрел на неё.

— Ваше Величество.

— Я не льщу. Я наблюдаю. Я с Витте говорю, я с Куропаткиным говорю, я с Кондратенко в Думе говорю. Они мне в один голос: государь Гродекова слушает по-другому. Я долго думала. Я к этому Вашему положению при моём сыне отношусь хорошо. Я Вам сегодня говорю как мать одного человека другому: не уходите от него. Я Вам это слово говорю.

Я долго молчал.

— Ваше Величество. Я Вашему сыну не уйду. Я ему слово дал в шестом году, на полгода-год. С тех пор уже четвёртый год. Я ему остаюсь, пока живу.

— Спасибо.

Мы помолчали. Государыня-мать отпила чая.

— Николай Иванович. Я Вас не за этим только звала. У меня к Вам один разговор посерьёзнее.

— Слушаю.

— У меня в семье есть люди, к которым у меня лежит беспокойство. Я о них Вам говорить буду не как государыня, потому что у меня прав на это нет, я в нашей семье уже двадцать лет на покое. Но я о них Вам скажу как мать, которая видит, что эти люди моему сыну не друзья. Я бы хотела, чтобы Вы мою точку зрения у себя в Вашей памяти держали.

Я кивнул.

— Слушаю, Ваше Величество.

Она помолчала.

— Кирилл Владимирович. Борис Владимирович. Андрей Владимирович. Это три моих племянника со стороны покойного мужа моего деверя Владимира Александровича. У моего покойного деверя были широкие связи, и его сыновья эти связи унаследовали. Я этих троих знаю с их детства. Я к ним лично не имею особенной симпатии, но я их не отталкивала. Сейчас они уже взрослые: Кириллу тридцать три, Борису тридцать один, Андрею двадцать девять. Я в прошлом году узнала через одну мою фрейлину, которая в свою очередь узнала через свою сестру, замужем за товарищем министра, что эти трое во главе с Кириллом замешаны в делах, какие у нас в семье не обсуждаются.

Она помолчала.

— Я не буду Вам пересказывать. Я Вам скажу два имени: «Бэзобразов» и «Хайлар». Если Вам эти два имени что-то говорят, Вы Ваше место в этом узнаете лучше меня.

Я долго смотрел на государыню-мать.

Она знала. Не больше моего, может, меньше. Но знала. И передавала мне это с материнской осторожностью, не указывая ничего конкретного, а только обозначая контур.

— Ваше Величество. Эти два имени мне говорят многое.

— Я это и предполагала. Я Вам тогда скажу одно. Когда у Вас придёт время с этими делами разбираться, я Вам в этом помогу. Не открыто. Через Витте, через одну-двух моих фрейлин, через нескольких людей, у которых ко мне доверие. Я Вам в Аничковом всегда дам помещение для встреч, какие Вам будут нужны для этого дела. Я Вам обещаю не вмешиваться в само дело. Я Вам обещаю не оглядываться. Я только Вам прикрою.

Я долго молчал.

Это было крупное предложение. Государыня-мать, бабушка наследника, мать царствующего государя, тётка великих князей — обещала мне поддержку в деле, которое потенциально шло против её собственных племянников. Это было для меня неожиданно, и я не сразу нашёл ответ.

Потом я сказал:

— Ваше Величество. Я Вам Вашу помощь приму. Я Вам в ответ обещаю одно: когда у меня это дело сложится, я к Вам приду с проектом до того, как идти к государю. Я хочу, чтобы Вы в этом деле были не зрителем, а первой советчицей.

Государыня-мать посмотрела на меня. У неё в глазах сверкнула слеза, но она её не уронила.

— Спасибо, Николай Иванович.

— Не за что.

Мы посидели молча. Она налила мне ещё чая. Я кивнул.

— Николай Иванович. У меня к Вам ещё один разговор. По другому делу.

— Слушаю.

— Это о моей невестке. И о моём внуке.

Я кивнул. Я понял, что она сейчас скажет про Александру Фёдоровну и про Алексея.

— Александра у меня женщина сложная. Я её приняла в семью с уважением, я к ней всегда была вежлива. Я с ней не дружу. Это, между нами говоря, не моя вина и не её. Это просто разные характеры. У неё характер замкнутый, нервный, с религиозным уклоном. У меня характер открытый, простой, с датским уклоном. Мы друг другу не подходим. Это бы ничего, я бы с этим прожила, если бы не одно.

Она помолчала.

— У моего внука Алексея есть болезнь, какую в нашей семье знают и боятся. Это гемофилия, передаётся по женской линии моих внуков. Алексей у нас единственный сын, единственный наследник. У него с этой болезнью каждое лето кризисы, и каждый кризис может его убить. Александра в каждом кризисе ищет помощи. Она ищет её у докторов, но доктора ей не помогают, потому что эту болезнь лечить нечем. Александра тогда ищет помощь не у докторов. Она ищет помощь у разных лиц, какие у нас в столице обыкновенно собираются вокруг отчаявшихся матерей. У неё в прошлом году появился один человек, который ей предложил молиться над Алексеем по особому чину. Он ей сказал, что Алексей выздоровеет по его молитвам. Я этого человека не видела. Я о нём слышу слухи, и эти слухи мне не нравятся.

Я долго смотрел на государыню-мать.

— Ваше Величество. Кто