Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

— И к какой склоняетесь Вы?

— Я склоняюсь к первой.

— Почему?

Ленин подумал.

— Я склоняюсь к первой по двум основаниям. Первое: у нас за прошедшие четыре года выработался стиль, который читателю газеты и избирателю в Думе понятен. Если мы этот стиль резко сменим на жёсткий, мы потеряем часть кадетских голосов в Думе, какие нам в важных моментах нужны. Второе: у нас в плане двенадцатый год. До него два года. Если мы за эти два года сорвёмся в радикальное русло, мы Столыпина и государя резко настроим против нас, и они нам перекроют кислород на тот момент, когда нам кислород будет нужен больше всего.

— Я согласен.

— Я знал, что Вы согласитесь. Я Вам это говорю не для согласования, а для отчёта.

— Хорошо.

— У меня вторая точка зрения, к которой я не склоняюсь, есть у части ЦК. Богданов её поддерживает. Луначарский тоже. Через два-три месяца у нас по этому вопросу будет крупный внутрипартийный спор. Я хочу, чтобы Вы это знали заранее.

Я кивнул.

— Я Вам в этот спор не лезу. Это Ваша партия. Я Вам только скажу: если у Вас по результатам этого спора Богданов и Луначарский выйдут из ЦК или из партии, я этого не пугаюсь. У Вас в этих людях разнородные оттенки. Их разделение в нынешний момент менее опасно, чем их разделение в двенадцатом году.

Ленин долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Это для меня тяжёлая мысль. Я с Богдановым работаю с третьего года. У нас с ним много общего.

— Я знаю.

— И что Вы мне советуете?

— Я Вам не советую. Я Вам высказываю наблюдение. Если у Вас сейчас выбор: рассориться с Богдановым или рассориться со Столыпиным — я бы выбрал рассориться с Богдановым. Богданов Вам через десять лет станет противником в любом случае. Столыпин Вам через два года будет нужен.

Ленин подумал.

— Это, Николай Иванович, тоже не та логика, какую я бы хотел.

— Я понимаю.

— Но я её приму.

— Принимайте.

Мы помолчали. Артемий принёс чай. Ленин взял чашку, держал.

— Николай Иванович. У меня к Вам один вопрос ещё.

— Слушаю.

— Кондратенко в новой Думе остаётся?

— Остаётся. Он на этот раз прошёл по Петербургскому губернскому списку как беспартийный. Государь его в Думу не назначал; он сам захотел избраться. Он у меня в Думе на четвёртый срок.

— У него с социал-демократами как?

— У него с социал-демократами ровные отношения. Он не Ваш, но он Вам по большинству вопросов сочувствует. Я через него Вам в важных моментах поправки буду проводить, как уже два года провожу.

— Принимаю.

Мы выпили чая. Ленин ушёл к десяти вечера.

После его ухода я долго сидел в кресле.

Я думал о том, что у меня сегодня с Лениным произошёл разговор, какого у нас с ним раньше не было. У нас раньше были разговоры на политические темы, по обзорам обстановки, по конкретным проектам. У нас сегодня был разговор о его собственной партии — о том, как ему её перестроить под мой план. И Ленин ко мне за этим разговором пришёл сам. Это значило, что у него в его собственной партийной голове он уже воспринимает меня не как стороннего советника, а как соучастника в его внутрипартийных решениях.

Это было крупно.

Это значило, что Ленин у меня уже не «союзник по плану», а часть круга в полном смысле.

С Витте у меня в эти же недели март-апрель шло другое.

Витте с осени девятого года жаловался на сердце. Кречетов, который к нему приезжал в Петербург в декабре по моей просьбе, посмотрел его и сказал: «Сергей Юльевич, у Вас стенокардия. Не острая, но устойчивая. Я Вам в подмосковный дом порекомендую не возвращаться один: Ваше сердце требует, чтобы Вы у себя были рядом с врачом и с близкими, не в одиночестве». Витте согласился. Он переехал в свой петербургский дом на Каменноостровском (не тот, где я жил, а его собственный, рядом с моим), забрал к себе жену и двоюродного племянника с семьёй. По его словам в декабре, ему «лучше».

В феврале десятого года он мне в один из вечеров сказал:

— Николай Иванович. Я хочу с Вас попрощаться.

Я посмотрел на него.

— Сергей Юльевич. Куда?

— Я в Государственном совете больше работать не могу. У меня каждое заседание выходит сидеть три-четыре часа. После третьего часа сердце начинает давать. Я выхожу на середине, дышу в коридоре. Это меня самого огорчает, и я Совету мешаю. Я решил уйти на полный покой.

— Я Вас понимаю.

— Я хочу, чтобы Вы знали, что моё уйти не означает, что я с Вами и с делом расстаюсь. Я Вам у себя дома буду открыт всегда. Если Вам нужна моя помощь по любому вопросу, заходите. Если Вам нужны мои связи, я их Вам передаю целиком: я Вам список людей, к которым Вы можете подойти от моего имени, дам. Я Вам это всё передаю, потому что я знаю, что Вы это используете правильно.

Я долго смотрел на Витте.

— Сергей Юльевич. Это много.

— Это столько, сколько я могу.

Мы пожали руки.

В марте Витте написал прошение об отставке от обязанностей члена Государственного совета. Государь его принял с почестями. На прощальном заседании было сказано много обычных слов; Витте говорил коротко, благодарил Государственный совет за совместную работу, мне поклонился отдельно. После заседания он со мной обнял на лестнице. У него глаза были влажные.

После Витте у меня в Государственном совете стало тише. Витте был тот, кто умел держать на себя крупные финансовые и экономические темы. Без него у меня в Совете осталось трое-четверо людей, которые в финансах что-то понимали, но не на его уровне. По частному моему расчёту, Витте у меня в Совете был четверть всей реальной работы. После его ухода эта четверть распределилась между мной и Кондратенко (Кондратенко в Совет не входил, но я с ним по экономическим вопросам консультировался ежедневно).

Я в марте сел и подвёл итог Витте.

В тетради я записал короткой строкой:

«Март десятого. Витте на покой. Сергей Юльевич у меня в этой жизни был тот человек, который меня в Петербурге в шестом году принял за своего. Без него у меня не было бы