Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

Негр Алик подавился слюной – так сильно ему хотелось выпить – и поэтому ответить не смог. Семён Семёнович повертел зрачками и, приметив на пороге Ванечку Вепсаревича, поманил его непослушным пальцем.

– Я – профессор! – сказал он Ванечке, когда тот подошёл к столу. – Профессор, а не говно собачье. Ты вот думаешь, я пьяный, а я не пьяный. Грустно мне, Вепсаревич, грустно. Застрелиться хочется, так у меня внутри погано. Выпьешь? – И, не дожидаясь ответа, Семён Семёныч плеснул в стакан из бутыли и пододвинул его Ванечке. Негр Алик проводил стакан взглядом, и лицо его перекосилось от зависти. Ванечка, как кукла-марионетка, опрокинул жидкость в себя, не почувствовав ни вкуса, ни крепости. – Хер ему! – продолжал заведующий. – Хер, а не Нобелевская премия! Мы тебе крылья-то обломаем! – погрозил он неизвестному адресату. – Метил в академики, в лауреаты, а мы тебя, как Господь Икарушку, с неба, да и мордой в навоз. Думаешь, – бычьим взглядом Семён Семёныч буравил Ванечкину грудную клетку, – он лечит тебя, хочет тебе помочь? Хе́ра! – Он сделал из пальцев фигу. – Наш главный, он на таких, как ты, имя себе делает, капитал. Чем дольше у тебя твои болячки будут держаться, тем выгоднее ему, пойми: вы-год-не-е! А я вот сейчас возьму и выпишу клиента из клиники! – Взгляд его из тупого, бычьего сделался вдруг озорным и весёлым. – Как ты, Вепсаревич, смотришь насчёт того, чтобы выписаться?

– Я готов, – сказал Ванечка. Он действительно был готов. Раз Машенька отсюда уходит, то какой ему смысл лежать в этом пасмурном, постылом приюте. Лечить его здесь не лечат, а только морочат голову. Слушать же утешительные слова и день и ночь чесать языком с соседом – без этого он как-нибудь проживёт. Словом, больше его здесь ничто не держало. Поэтому Ванечка повторил: – Я готов.

– Всё, уматывай, я тебя отпускаю, – протянул ему Семён Семёныч ладонь. – У тебя глаза правильные. Погоди, куда, а бумаги? – остановил он на ходу Ванечку, когда тот, покачиваясь от выпитого, повернулся и зашагал к двери. – Кто ж тебя выпустит отсюда такого – без бумаг-то? Да и одежду надо сменить на цивильную. Не в халате же ты через проходную пойдёшь, смешно!

– А меня? – спросил Алик, справившись наконец-то со слюнотечением. – Я тоже хочу на выписку.

– Тебя? – ядовито сказал заведующий. – Нет уж, дорогой мой, не выйдет. За тебя заплачено за две недели вперёд, поэтому лежи и не рыпайся. А не то пропишу тебе пропердол в вену, и будешь ты у меня бздеть горохом до самого морковкина заговенья.

Глава 16

Паучий бумеранг

Долгий путь в квартиру Калерии Карловны проходил через приёмный пункт стеклотары, известный каждому приличному обитателю Малого проспекта ВО под именем «Три покойника».

Колька, как всегда, вошёл в «Три покойника» со двора, потому что был здесь человеком своим и даже подменял иногда хозяина пункта Феликса Компотова-старшего в трудном деле приёма от населения стеклотары.

Сегодня на приёмке сидел Глюкоза, на самом деле фамилия была у Глюкозы Хлястиков, но по фамилии его называли редко.

Феликс Компотов-старший лежал на ящиках и читал газету. Газета была старая, в масляных селёдочных пятнах и мелких дырочках от сапожных гвоздей, которые таскал сюда килограммами колченогий сапожник Жмаев в обмен на малые дозы плодово-ягодного портвейна. Портвейн приёмщикам ничего не стоил, поскольку вся эта сомнительного вида бодяга сливалась ими же по каплям из принимаемых на пункте бутылок в специальное эмалированное ведро с надписью: «Для замачивания бинтов». Пить это бодяжное пойло было, по слухам, небезопасно, местные старожилы-василеостровцы вспоминали даже случаи с печальным исходом, да и имечко своё «Три покойника» приёмный пункт на Малом проспекте получил, как поговаривали, неспроста. Но всё, что гибелью грозит, сулит, как известно из литературы, также и неизъяснимые наслаждения, поэтому отбоя от желающих поучаствовать в этой своеобразной русской рулетке на пункте не было.

– Знаешь, почему с космосом сейчас в мире хана? – Феликс Компотов-старший посмотрел поверх газеты на Кольку и показал ему на ящики по соседству. – А потому что инопланетяне унюхали, что не сегодня завтра мы им весь космос засрём, как засрали свою родную планету. Думаешь, отчего эта хрень и срань – ну, там, межнациональная рознь, противостояние богатых и бедных, чурок и христиан? Оттого что эти космические поганцы засылают к нам своих эмиссаров, которые воду и мутят, как чёрт в болоте. Это, значит, чтобы средства не в космос вбухивать, а разбазаривать на гонку вооружений, ядри их мать.

– Фигня, Коля, не бери в голову, – от окошка, где шла приёмка, раздался бодрый голос Глюкозы, – это он после вчерашнего такой умный, он вчера конину с водярой смешивал. А от кого это так говном воняет? – Глюкоза шумно потянул носом и высунулся по плечи в окошко. – Эй, дядя Миша, опять тебе невтерпёж? Не ты? Тогда кто? Кто, я говорю, обосрался?

– Это, ребята, я, – недовольно признался Колька. – От меня шмонит. Это я, когда от Карловны к Доценту ходил, в чьё-то говно вляпался. Вот. – Он выставил перед собой ногу, и ребристая подошва его ботинка заходила возле самого носа Феликса Компотова-старшего.

Утомлённый Компотов-старший нехотя шевельнул ноздрёй. Так же нехотя помахал газетой и усталым голосом произнёс:

– Я бы этим гандонам щупальца-то ужо повыдёргивал.

– Ребята, – перебил его Колька, – я тут вот что типа подумал. Надо бы, когда Доцента-то из больницы выпишут, рыло пидорасу начистить. А то мы здесь, понимаешь, вкалываем, а он там, понимаешь, на койке кверху жопой отлёживается. Ты вот, Феликс, мужик культурный, газеты читаешь, а ведь денежки эта карга Карелия не тебе, а ему отстёгивает. Нет, скажи, только честно, прав я или не прав?

– Лично мне по херу. – Компотов-старший зевнул. – Я с твоей Калерией трудовых договоров не подписывал и горбатиться на неё не намерен. Рыло, если надо кому начистить, начистим. Эй, Глюкоза, начистим рыло? Ну а если за это ещё и бабок дадут, тогда начистим чин чинарём, культурно, со знаком качества.

– Слышь, Компот, у тебя водяры там не осталось? – Колька из 30-й квартиры облизнул потрескавшиеся губы. – Трубы погасить надо. От Карловны в последнее время стакана тархуновки не допросишься. А от Клавки-Давалкиного блевонтина даже мухи на стекле дохнут, когда дыхнёшь.

– Вон ведро, вон черпак, – не глядя, кивнул Компотов куда-то в угол. – Много не наливай, сегодня менты придут, это мы ментам приготовили, завтра какой-то ихний ментовский праздник. Кстати, Коля, раз ты пришёл, давай-ка поработай