"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Где Тевр?

— Здесь, — отозвался Тевр с пустого места. Голос у него был вежливый, как всегда, и чуть выше, чем всегда. — Меня привели. За палец.

— Мы его нашли у мастерской, — объяснил Лиск. — Он там думал.

— Я ещё не додумал.

— Додумаешь, когда снимем. — Лиск это сказал просто, по-соседски. — Слушай. Нужно шестеро, чтобы кольцо не дёрнулось, пока снимают. Нас шестьдесят. Стало быть, снимем в десять раз лучше.

— В девять целых и две трети, — поправил Верен от стены. Он не поднял головы от листа: он писал. — Адептка Ланн держит свет, я записываю, мы не считаемся. И это если все тянут одинаково.

— А они одинаково?

— Нет.

— Значит, лучше, — заключил Лиск.

Айра на это ничего не ответила. С человеком, который делит шестьдесят на шесть и получает «лучше», она на улице спорить отучилась: таких сажали в яму, и они и в яме делили.

— Гурт говорил, что надо отстать, — напомнила она всё-таки. — Оно на хотении держит. Пока хочешь снять, сидит. Перестал хотеть, сошло. У Гурта так и сошло.

— Мы не хотим, — ответил Лиск. — Мы сделаем. Это другое.

Ага. Все шулера на рынке тоже не хотели, они делали. Всех били.

Шестеро сели вокруг пустого места. Кольцо сидело у Тевра на пальце, а пальца видно не было, и его искали на ощупь, вежливо, как в темноте ищут чужую руку, чтобы поздороваться.

— Дай руку.

— Даю.

— Это не рука.

— Это лицо. Рука ниже.

Руку нашли со второго раза. Шестеро взяли невидимого Тевра за пальцы, по пальцу на каждого, и пятеро из шести держали, судя по лицам, воздух. Держали старательно, один даже поправил хват. Шестой держал что-то настоящее: у него одного лицо было озабоченное.

— Кольцо, — доложил он. — Тёплое.

— Держи, — велел Лиск. — Я читаю.

Он сел напротив, закрыл глаза и положил ладонь поверх невидимой руки. Узор, вложенный в вещь, глазами не ищут, это Айра помнила с зачёта у Виерны: его читают ладонью, и где работа, там под кожей саднит. Лиск читал долго. Ладонь у него ходила над невидимой рукой медленно, кругами, будто над печью, где горячее. Губы шевелились: он называл стежки, по одному, как первокурсник буквы.

— Ллеу… нет. Не ллеу. Асио? Нет. Не знаю. Не знаю. Опять не знаю.

Архив повторял за ним шёпотом, шестьдесят ртов, и Верен у стены писал. «Не знаю» он, судя по перу, тоже записывал.

— Старый, — определил наконец Лиск и открыл глаза. — Не наш. Половину стежков по имени не знаю. Но начало есть. Саднит с краю, где стёрто.

Айра прикрыла глаза и позвала тьму — по щиколотку, на один вдох, только чтобы видеть, — и посмотрела на кольцо сквозь неё.

Кольцо было узлом. Маленьким, серым, затянутым мокрой верёвкой, как мешок: высохла и держит. Стежки шли тесно, один в другой, старые, без блеска, чужой руки. И начало у узла было с краю, там, где золото стёрлось. Лиск не соврал.

— Чисто, — признала она. Вслух, при всех: это ему полагалось.

— Я знаю. — Лиск и не повернулся. — Беру.

Он подвёл под первый стежок свою нить, тонкую, светлую, из собственной ладони: Айра видела, как она вышла из-под кожи и легла под чужой стежок петлёй. Потом он поднял ладонь, медленно, будто под рогожей спала кошка.

И нить вышла. Серая, старая, она пошла из кольца вверх, стежок за стежком, как нитка из шва, если найти правильный конец, и легла Лиску на ладонь послушно, как своя. Дальше ей полагалось идти самой: в книге так и написано, нашёл конец, не мешай.

Ну. Чисто. Обидно, а чисто. Ладно, Лиск, ты у меня в списке.

— Пошла, — выдохнул Лиск. — Теперь все. По стежку на руку. Помогаем.

— Не надо помогать, — попробовала Айра. — Она сама.

— Мы Архив. — Это Лиск ей объяснил терпеливо, как объясняют возчику, почему бумага важнее муки. — Зачарование — это наш хлеб с солью. Хольт!

— Взял, — отозвался Хольт.

Хольт был плечистый, из старших, единственный плечистый человек в Архиве, поди, за триста лет. Он сидел спиной к стене, упёршись сапогами в пол, и свой стежок взял, как дверь, которую заело: всей ладонью и с уверенностью, что дверь виновата сама.

И взяли все. Айра ещё раз посмотрела сквозь тьму, как берут, и лучше бы не смотрела. Серую нить передавали по кругу, и каждый брал её своей, тонкой, светлой, из собственной ладони, и через минуту на одной старой нити, от кольца до дальней полки, сидело шестьдесят рук. Как узелки на чётках. Красиво было, что и говорить, по-книжному красиво.

— Помогаем, — велел Лиск.

И помогли: чуть-чуть, на волос, каждый свой стежок, чтобы шла ровнее.

Она не пошла.

Айра это увидела первой, потому что одна тут глядела не глазами. На третьем стежке узел встал и затянулся, как петля, которую дёрнули. А то, чем кольцо прятало Тевра, полезло из узла по нитям вверх. Не по серой. По светлым, по их собственным, как вода по фитилю: в ладонь Лиска, из ладони под кожу, дальше к Хольту, дальше по кругу, в каждого, кто держал.

— Отпустите, — велела Айра. — Оно в вас идёт.

— Сейчас, — ответили шестьдесят человек. — Ещё стежок.

— Оно не назад идёт. Оно в вас.

— Ещё стежок. — Лиск не открыл глаз. — Уже пошло.

Тогда она сделала единственное, что умела делать с чужой работой, которая ей не нравилась. Она наклонилась к фонарю и задула свет.

— Ой, — огорчилась Веста.

Стало темно: свечи на подоконниках горели, но до середины читальни им было далеко, и середина читальни пропала совсем. Айра ждала, потому что на рынке любая работа кончается, когда гасят свет. Это первое правило, и второго нет.

— Я и так с закрытыми глазами, — сообщил Лиск из темноты. — Ещё стежок.

— Ещё стежок, — согласился Архив.

Архив тянул в темноте так же, как при свете: ладонями. Ладоням свет ни к чему. Вот тебе и свеча на чёрный день: она её задула, и никому не стало хуже.

Тьму она отпустила: вдох и так вышел длиннее положенного. Потом