Фантастика 2025-51 - Антон Лагутин

волосами цвета рассветного золота. Этот взгляд, это желание просветить любой ценой, несмотря на сопротивление просвещаемого… о, как знакомо! – Я завтра же составлю список книг, которые непременно должна прочитать леди вашего положения, возраста и ума. А на следующей неделе в Королевском театре дают классическую «Трагедию Карпиты», и мы просто обязаны ее увидеть!

– Весьма благодарна вам, Глэдис, – предприняла я робкую попытку прервать поток красноречия излишне воодушевившейся подруги. – Однако для начала мне хотелось бы просто нанять учителя романского. Литература – это удовольствие, а вот иностранный язык может быть полезным для работы.

Глэдис вздохнула.

– Как всегда, вы далеки от искусства и нацелены на дело. Это ваше достоинство, Виржиния, не вздумайте огорчаться, – улыбнулась она. – Но пьесу мы всё же посмотрим.

– Было бы прекрасно, но не хочу пока загадывать на будущее. К слову, об искусстве… Вы ничего не слышали о мистере Уэсте?

– Нет, – помрачнела Глэдис, и шутливые нотки исчезли из её голоса. – Навещать его в тюрьме я больше не осмелилась, но слышала от доверенного человека, что якобы мистеру Уэсту стало совсем плохо. Даже поговаривают о том, чтобы отпустить его домой, на поруки. Всё-таки подозрения подозрениями, а содержать в тюрьме человека его положения и возраста – недопустимо, без серьезных на то оснований. А газеты в последнее время поутихли.

– Я заметила. Последняя статья была два дня назад, – кивнула я, машинально отмечая, что это совпало с последним днём отсутствия Эллиса. – Думаете, их кто-то заставил…?

– Не знаю, – качнула она головой. – Три дня назад я перемолвилась словечком с Лоренсом Уэстом. Он вроде бы наоборот собирался пойти в газету и дать какое-то интервью, но статья так и не появилась.

– Может, её пока придерживают? – вспомнила я один из излюбленных приемов ла Рона. – Прячут, как карту в рукаве? Или как нож.

– Ну и сравнения, Виржиния! – рассмеялась Глэдис. – Дружба с детективом не прошла для вас даром. К слову, а не могли бы вы нас познакомить? – неожиданно попросила она. И добавила: – Говорят, он весьма красив и умён… Такая редкость среди мужчин!

– О, – глубокомысленно ответила я. – И кто так говорит?

– Многие, – не менее значительно откликнулась Глэдис.

Разумеется, после этого ни о каком обсуждении дел насущных и речи быть не могло. С другой стороны, романтически-абсурдные сплетни – замечательный десерт к кофе с лимоном и перцем…

Позже, когда Глэдис ушла, я поинтересовалась у ла Рона, приходил ли в редакцию Лоренс Уэст. Журналист сначала удивился, а потом огорчился и посетовал: дразнить его, Луи ла Рона, подобными предположениями должно быть стыдно. Из этого я заключила, что Лоренс не появлялся в «Бромлинских сплетнях». На вопрос о мистере Остроуме ла Рон тоже пожал плечами:

– Кажется, это кто-то из «вольных». Тех, кто пишет статьи в разные газеты под разными псевдонимами, и таким образом зарабатывает деньги. Судя по стилю, Остроум – тот же, кто под именем «Призрак старого замка» освещал ту нелепую историю с привидениями у герцогини Дагвортской. Поздней весной, вы помните?

– Нет, – честно ответила я. – Кажется, мне тогда было не до газет.

– Я могу прислать статью, – услужливо предложил ла Рон, но я отказалась.

А «мистер Остроум» отчего-то начал внушать мне острую неприязнь.

Лайзо и впрямь вернулся только к ночи. Он, как и полагается хорошему слуге, подогнал автомобиль к дверям кофейни точно в срок и без напоминаний. Однако дневное происшествие не прошло бесследно. Лайзо был на удивление молчалив – никаких нахальных вопросов о моих мыслях, самочувствии и прочем; только «Да, леди» или «Нет, леди». Он даже взглядом со мной избегал встречаться, надвинув серое кепи на лоб и спрятав глаза под козырьком.

– Как ваша матушка? – не удержалась я от шпильки.

Лайзо ощутимо вздрогнул – даже автомобиль как-то странно дёрнулся.

– Велела передать вам мешочек с травами, который вы забыли, и сказать, что платы никакой не надо.

– Действительно? – удивилась я. – Как не похоже на неё! Обычно она очень щепетильно относится к деньгам, – и улыбнулась ему в спину: – Мне кажется, что вы лукавите, мистер Маноле.

Говорила я наугад, и потому очень удивилась, когда Лайзо и впрямь покаялся:

– Лукавлю. Да только и матери не след было моими травами торговать. Не она их летом собирала, не ей за них деньги брать.

Я вздохнула:

– Так вы действительно разбираетесь в травах, я правильно поняла Зельду? Просто кладезь талантов… Езжайте чуть медленней, мистер Маноле, в такую погоду только на тот свет спешить.

Он ничего не ответил, но автомобиль тут же замедлился. До самого дома мы с Лайзо больше не обменялись ни единым словом. Однако сразу по прибытии я записала к себе в рабочую тетрадь напоминание – выплатить в этом месяце мистеру Маноле девяносто рейнов дополнительно.

О такой плате за травы мы договорились с Зельдой.

И, возможно, лавандовый бальзам тому виной, или усталость, или обилие впечатлений – но я заснула сразу же, как укрылась одеялом.

В ночи океан чёрен, как смола, и невыразимо страшен. Шум его похож на рокочущее, хриплое, больное дыхание. Волны тяжело разбегаются и ударяются в острые сколы камней с бессмысленной силой – так обезумевшие от уколов шпор лошади бросаются грудью на пики и щиты врага. С той лишь разницей, что волны не умирают; они будут биться, пока мягкостью своей не источат камень и не унесут его по крохотной песчинке на дно океана.

А там, в глубине, песок сплавится в новый камень, обрастёт водорослями и кораллами, жадно, по крупице соберёт ил, что обратится со временем в плодородную землю, что прорастет, как венами, корнями трав, лиан и дерев. Так родится новый остров; и уже на него будут из ночи в ночь кидаться волны.

Я словно парю над бездной – но никакой магии в этом нет. Зато есть качели, подвешенные между двумя толстыми ветвям. Ветер колышет бархатные юбки; сорвись я сейчас вниз, туда, в бездну – и погибну, даже если провидение убережет меня от падения на скалы: старомодное бабушкино платье всё равно утянет на дно.

Но отчего-то страха нет. Я смотрю вниз, на скалы, и покачиваю босой ногой.

На широком уступе, как на ступени, выточенной руками гигантов, ещё двое делят со мной океан, тишину и ночь. Один, смуглый,