Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Я сделал паузу, давая словам осесть.

— Но это мелочи. Главное — золото. Теперь так: съём с колоды делаем не раз в день, а дважды. В обед и вечером. При съёме присутствуют: старший бригады, я или Игнат, и один сменный от артели — каждый день новый, по жребию. Взвешиваем сразу, на месте. Записываем вес в книгу. Подписываемся втроём.

Тишина стала тяжёлой. Мужики переглядывались. Им это не нравилось. Ох как не нравилось. Для них артель была семьёй, вольницей, где всё строилось на доверии и «честном купеческом». А я превращал их в винтики механизма, опутанного бумажками.

— Не доверяешь, значит? — глухо спросил Егор, бывший егерь. Он смотрел на меня прямо, без злобы, но с обидой. — Мы с тобой, Петрович, с самого начала. В грязи вместе, в бою вместе. А теперь — под роспись?

Это был опасный момент. Если сейчас передавить — обидятся, замкнутся. Если дать слабину — растащат всё по карманам.

— Доверяю, Егор, — сказал я, глядя ему в глаза. — Жизнь свою доверяю. Спиной к тебе в бою встану. Но золото — это не жизнь. Золото — это бес. Оно и святого попутает. Сегодня ты честный, завтра честный, а послезавтра бес шепнёт: «Возьми чуток, никто не заметит, у тебя дети голодные». И рука сама потянется.

Я обвёл взглядом строй.

— Эта книга, — я хлопнул ладонью по переплёту, — не для того, чтобы вас в воровстве уличить. А для того, чтобы беса отогнать. Когда знаешь, что каждый грамм записан и проверен тремя людьми — соблазна меньше. Это я не против вас делаю. Это я для вас делаю. Чтобы потом, при дележе, когда каждому долю его выдавать буду, никто не сказал, что его обделили. Что в книге — то и на столе.

Ропот стих, сменившись задумчивым шарканьем сапог. Логика «чтобы не обделили» им была понятна. Справедливость — штука такая, её все любят, особенно когда она касается собственного кармана.

— И ещё, — добавил я. — Вводим проверку. Выборочную. На выходе с полигона. Прошу не обижаться. Правило для всех одно — от меня до последнего подсобника.

* * *

Внедрение шло со скрипом, сравнимым разве что со скрежетом несмазанной телеги.

В первый же день выяснилось, что писать умеют трое, читать — пятеро, а ставить крестик там, где нужно, — все, но с большой неохотой. Вечерняя процедура сдачи инструмента и взвешивания затянулась на час. Мужики ворчали, матерились сквозь зубы, но подписывались.

Я видел их взгляды. Косые, настороженные. Атмосфера братства дала трещину. Но я знал — это временно. Порядок всегда сначала вызывает отторжение, а потом становится привычкой.

Вечером, когда лагерь затих, я позвал Игната.

Он зашёл, присел на лавку, положил винтовку на колени. Вид у него был усталый.

— Народ бурчит, — сообщил он без предисловий. — Говорят, барином стал Петрович. Бумажки развёл, как в канцелярии.

— Пусть бурчат. Главное, чтоб не воровали.

— Думаешь, воруют? — Игнат нахмурился.

— Знаю. По мелочи, но тащат. Игнат, мне нужна твоя помощь.

— Кого побить?

— Никого. Пока. — Улыбнулся я его готовности. — Мне нужна служба безопасности. Внутренняя.

Игнат удивлённо вскинул бровь.

— Это как жандармы, что ли?

— Вроде того. Но умнее. Ты своих «волков» знаешь лучше меня. Отбери двоих-троих. Самых глазастых. И самых… молчаливых. Пусть смотрят. Не за лесом, не за дорогой. За своими пусть смотрят.

Игнат поморщился, как от зубной боли.

— Стукачей разводить предлагаешь? Не по-людски это, командир. В артели так не принято.

— А крысятничать у своих принято? — жёстко спросил я. — Когда мы тут кровью харкаем, чтобы на оружие заработать, а кто-то песочек в сапог сыплет — это по-людски?

Игнат промолчал, глядя в пол. Он был солдатом, он понимал дисциплину. Но шпионские игры были ему противны.

— Я не прошу, чтобы они доносили, кто сколько самогона выпил или кто про кого анекдот рассказал, — смягчил я тон. — Мне нужно знать, если кто-то начнёт ныкать золото. Или сговариваться. Или если вдруг у кого-то появятся лишние деньги, которых быть не должно. Просто наблюдение. Тихое, незаметное.

— Ладно, — вздохнул он. — Есть у меня пара ребят из пластунов. Они умеют видеть и не отсвечивать. Поговорю.

— И ещё, Игнат. Сами проверки. Ты должен быть на взвешивании всегда. Смотри не на весы, смотри на руки. На глаза. Кто нервничает, кто суетится. Вор всегда себя выдаст, если знать, куда смотреть.

* * *

Система дала первый результат через три дня. И результат этот был неприятным, как удар под дых.

Мы проводили вечерний съём с бутары. Золота было меньше обычного — пласт истощался, да и вода начала спадать, обнажая пустую породу. Я стоял у весов, записывая показания. Рядом крутился Сенька — молодой, вертлявый парень, которого привели зимой. Он помогал счищать шлих с колоды.

— Четыре золотника и три доли, — объявил я, глядя на шкалу.

Игнат, стоявший чуть в стороне, вдруг шагнул вперёд.

— А ну-ка, Сенька, покажи рукавицу.

Парень замер. Глаза его метнулись влево-вправо, как у пойманного зайца.

— Чего? — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. — Грязная она, Игнат Захарович. Чего на неё смотреть?

— Снимай, говорю. Правую.

Игнат не повышал голоса, но в его тоне лязгнул металл. Сенька побледнел. Медленно, очень медленно он стянул грубую кожаную верхонку.

Игнат перевернул её и вытряхнул над столом.

На доски, среди прилипшей грязи, выпал маленький, с ноготь мизинца, самородок. И щепотка золотого песка, забившаяся в шов.

В конторе повисла тишина. Мёртвая, звенящая.

— Завалилась… — просипел Сенька, отступая к стене. — Случайно, ей-богу! Я ж грёб, оно и…

— Случайно в подкладку зашитую? — Игнат пальцем поддел внутренний шов рукавицы, который был аккуратно подпорот.

Я смотрел на этот жалкий комочек золота. Граммов пять, не больше. Цена ему — копейки по сравнению с тем, что мы добываем. Но цена поступка была иной.

— Случайно, говоришь? — я подошёл к парню вплотную.

Он трясся. Он знал законы тайги. За крысятничество могли и убить. Или искалечить и выгнать в лес на съедение волкам.

— Андрей Петрович, не губи! — Сенька рухнул на колени. — Бес попутал! Хотел матери гостинец… Думал, от одного камешка не убудет!

В дверях уже толпились мужики. Весть о том, что «поймали», разлетелась мгновенно. Лица у всех были тяжёлые, злые. Воровство у своих — это плевок в душу каждому.

— В расход его! — крикнул кто-то из задних рядов. — Чтоб другим неповадно было!

— Руку отрубить!

Я поднял руку, призывая к тишине.

— Встань, — сказал я Сеньке.

Тот поднялся, размазывая сопли по грязному лицу.

— Ты украл не