Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

у меня, — громко сказал я, обращаясь ко всем. — Ты украл у артели. У Кузьмы, который спину ломает. У Михея, который чуть не погиб. У Игната, который нас охраняет. Этот самородок пошёл бы в общий котёл. А ты решил, что твоя нужда важнее общей.

Я взял самородок, бросил его на чашу весов.

— Пять граммов.

Я посмотрел на Игната. Тот ждал приказа.

— Выгнать я его не могу, — сказал я. — Вокруг люди Штольца. Это будет смертный приговор. А я не палач.

Я повернулся к Сеньке.

— За воровство назначаю штраф. В десятикратном размере. Пятьдесят граммов золота вычтем из твоей доли. Отрабатывать будешь на самых грязных работах — нужники чистить, грязь месить. До конца сезона. И под надзор. Ещё раз попадёшься — сдам уряднику, пусть на каторгу оформляет. Понял?

— Понял, Андрей Петрович! Спасибо! Век помнить буду! — закивал он, не веря своему счастью.

— А теперь — пошёл вон с глаз моих.

Когда Сенька, спотыкаясь, выбежал, я повернулся к остальным.

— Видели? Система работает. Кто ещё хочет проверить мою бухгалтерию на прочность — милости прошу. Но второй раз добрым не буду.

* * *

Случай с Сенькой стал прививкой. Болезненной, но необходимой. Ропот по поводу записей и проверок стих. Мужики поняли, что я не шучу, и что Игнат действительно видит всё.

Но одного кнута мало. Кнутом можно заставить бояться, но нельзя заставить быть честным. Нужен был пряник.

Через неделю, когда страсти улеглись, я снова собрал артель.

— Мы теряем золото, — сказал я прямо. — Не только из-за таких дураков, как Сенька. А просто потому, что глаз замыливается. Где-то просыпали, где-то недомыли, где-то мимо лотка плеснули.

Я выложил на стол новый лист бумаги.

— Вводим новое правило. Премиальные.

Слово «премия» всегда действует магически. Уши навострили даже те, кто дремал стоя.

— Если кто заметит, что инструмент неисправен и золото теряется — и доложит мне или Игнату — получает долю серебром сразу.

И, помолчав, добавил самое главное:

— И за честность тоже плачу. Если кто увидит, что товарищ его… ошибается. И руку в общий карман суёт. Если предотвратите воровство — тот же уговор. Треть от спасённого — ваша.

Это было скользкое предложение. Оно граничило с поощрением доносительства. Но я обернул это в другую обёртку.

— Мы здесь не воровская малина, где круговая порука покрывает грехи. Мы — деловые люди. Мы делаем общее дело. И каждый, кто бережёт общее добро — тот мой партнёр.

Это сработало. Не сразу, но сработало.

Через два дня ко мне подошёл Ванька. Мялся, краснел, теребил шапку.

— Андрей Петрович… Тут такое дело. У нижнего шлюза доска отошла. Щель там. Вода уходит мимо сукна. Я заметил, когда чистил.

Я пошёл с ним, посмотрел. Действительно, щель была незаметная, под водой, но через неё мы теряли, наверное, грамм в день. Мелочь, а за месяц набежит.

— Молодец, Ванька, — я похлопал его по плечу. — Архип! Чини!

Вечером, перед строем, я торжественно вручил Ваньке рубль серебром.

— За внимательность и хозяйский подход.

Глаза у мужиков загорелись. Рубль — это деньги. За просто так, за то, что глаза разул.

Атмосфера в лагере начала меняться. Напряжение, вызванное контролем, сменилось чем-то другим. Азартом, смешанным с ответственностью. Люди стали следить не только за собой, но и за оборудованием, и друг за другом. Но уже не со злобой, а с хозяйской рачительностью.

* * *

Прошло ещё несколько дней относительного спокойствия. Система работала как часы. Каждый вечер я сверял записи в книге с реальным весом золота в тайнике. Цифры сходились. Расхождения укладывались в естественную погрешность — грамм туда, грамм сюда, но не более.

Мужики привыкли. Теперь никто не возмущался, когда нужно было расписаться в книге или предъявить инструмент для проверки. Даже Федька Кривой, главный ворчун артели, перестал бурчать и исправно приходил на взвешивание со своей бригадой.

Я почти расслабился. Почти.

А потом грянуло.

* * *

Это случилось глубокой ночью. Я не спал — мучила бессонница, как часто бывало в последнее время. Слишком много мыслей крутилось в голове: Штольц, Рябов, ожидание их активности.

Я сидел в конторе, при свече перебирал бумаги — письма от Степана, списки припасов, расчёты по золоту. Вдруг снаружи послышался шорох. Лёгкий, крадущийся, едва различимый на фоне ночных звуков леса.

Я замер, прислушиваясь. Ночной ветер шелестел в елях, где-то ухал филин, скрипели доски частокола. Но этот шорох был другим. Человеческим.

Шорох приблизился к окну конторы. Кто-то осторожно дёргал ставню, проверяя, заперта ли.

Я бесшумно встал, взял со стола пистолет, которую держал на всякий случай. Задул свечу. Темнота поглотила комнату.

Пригнувшись, я подошёл к двери, встал у косяка, прислушиваясь.

Ручка дёрнулась. Тихо, осторожно. Кто-то пытался открыть дверь снаружи, не желая шуметь.

Я выждал ещё секунду, потом рванул дверь на себя.

На пороге, освещённый тусклым светом звёзд, стоял Гришка. В руке у него был ломик — короткий, железный, явно предназначенный для того, чтобы вскрывать замки или сундуки. Лицо его было перекошено от испуга, глаза вылезли из орбит.

Мы уставились друг на друга. Мгновение тишины, длинное, как вечность.

— Петрович… я… — начал он, пятясь назад.

Я не дал ему договорить. Шагнул вперёд, схватил за ворот грязной рубахи, рванул внутрь конторы и швырнул на пол с такой силой, что доски загудели. Ломик выпал из его рук, звякнув о половицы.

— Игнат! — рявкнул я в открытую дверь во всё горло. — Сюда! Живо!

Гришка попытался вскочить, но я наступил ему сапогом на грудь, придавливая к полу.

— Лежать, падла!

Он захрипел, размахивая руками, пытаясь сбросить мою ногу, но я надавил сильнее, и он затих, только тяжело дыша.

Через несколько секунд в конторе был Игнат, сонный, растрёпанный, но с винтовкой наперевес. За ним — двое волков, Кремень и Сыч, тоже вооружённые.

— Что случилось? — Игнат окинул взглядом сцену: я стою над распластанным на полу Гришкой, рядом валяется ломик.

— Вот, — я ткнул носком сапога в Гришку. — Хотел тайник найти и вскрыть. Ломик принёс. Тихо так, по-воровски.

Игнат присвистнул, нагнулся, поднял ломик, покрутил в руках.

— Ну ты и наглец, Гришка. Прямо к командиру в контору ломиться. Или совсем ума лишился?

Гришку подняли с пола, скрутили руки за спину. Он дёргался, хрипел, глаза бегали из стороны в сторону:

— Не я! Клянусь Богом! Я просто… просто проходил мимо!

— С ломиком проходил? — усмехнулся я, зажигая свечу обратно. — Ночью? Мимо запертой конторы? Да ещё и за ручку подёргал — проверить, открыта ли?

— Я… я думал, там… инструмент забыл… — лепетал