Фантастика 2026-172 - Юрий Лермонтович Шиляев

Господи, как мне все-таки надоела эта чопорность, эта надуманная условность. Вот что я, не могу дойти до кабинета сам? Так ведь нет, слуга обязан проводить меня, ему именно за это платят деньги.

В кабинете, помимо хозяина дома, сидел толстенький, маленький, краснощекий человечек. Белоснежная рубашка застегнута правильно, на толстой шее повязан тугой галстук. Под пиджаком жилет, на животе цепочка часов. Не смотря на раннее утро и прохладную для этого времени года, погоду — с утра прошел дождь — господин в жилете потел и то и дело вытирал лысину белым платком.

— Господин Циплаков? — я был уверен, что это нотариус.

— Господин нотариус — слишком важная персона, чтобы самому на дом ездить, — усмехнулся Набоков. — Позвольте представить помощника господина Циплакова — господина Медведева.

— С вашего позволения, — толстяк привстал, склонил голову в приветствии и протянул мне визитную карточку.

Сделана на хорошем александрийском картоне, с золотым тиснением — приятно взять в руки.

— Медведев Андрей Иванович, помощник нотариуса, — прочел я.

— К вашим услугам, — толстяк снова привстал.

— Давайте сразу перейдем к делу, — Владимир Дмитриевич прекратил «церемонии». — Документ привезли?

— Да-да. Конечно! — помощник нотариуса пошарил рукой рядом со стулом и поднял на колени портфель. Извлек из него несколько листов с отпечатанным текстом. — Вот, прошу ознакомиться!

И подал нам с Набоковым по экземпляру.

Я подписал не глядя. Медведев заверил мою подпись.

— Зря, надо читать документы, — нахмурился мой зять. — Причем, очень внимательно.

Я ничего не стал отвечать, только пожал плечами. У меня было стойкое убеждение, что в Санкт-Петербург я больше не вернусь.

Экспедиция Обручева, который ожидал меня в Барнауле — не единственная причина поездки. Нет, это одна из многих. Главной заботой было встретиться с Зассом. Почему-то с нетерпением ждал, когда получу в руки дневники Рихтгофена, и перевод Фердинанда Егоровича к ним.

Глава 15

Будь моя воля, я бы сразу пустился в путь. Вот прямо выйдя из кабинета Набокова, забрал бы Настю и в коляску, и на вокзал… Но ехать только завтра.

День мы провели в доме Набокова, пользуясь его гостеприимством. Настя немного отвлеклась от переживаний. Она открыла один из баулов и начала выкладывать на кровать приданое для ребенка. Я отметил. Что в это время нет еще деления по цветам: голубое — мальчику, розовое — девочке. Показывала мне рубашонки, украшенные тонкой вышивкой и кружевами, платьица, чепчики, малюсенькие пинетки и башмачки чуть побольше.

— А это мы с Глафирой Сергеевной в пассаже купили, в лавке мадам Жорж! — с восторгом сообщила она. — И платья для меня там же купили. Уже мои все малые становятся. Я хотела расшить в талии, а Глафира Сергеевна заругалась на меня, отобрала нитку с иголкой, и велела собираться за обновками. Мне так не хотелось, только после похорон, и с тобой неизвестно что, но она сказала, что жизнь продолжается и мне ходить в чем попало положение не велит. А когда я у мадам Жорж увидела детские платьица, то позабыла обо всем. Я такой детской одежды никогда не видела, такая красота!

— А почему я тут штанов не вижу? Вдруг мальчишка родится? — вопрос, как мне казалось, задал совершенно законный, но Настя уставилась на меня округлившимися глазами.

— Федя, ты что? Ну кто же одевает на малыша штанишки? Как будто сам не знаешь, что лет до пяти в платьях да рубахах бегают?

Но я действительно не знал этого, точнее — забыл. Как-то видел в интернете фотографию Александры Федоровны, последней императрицы. На фото она с детьми и долгожданный наследник — там ему года четыре — действительно был одет в короткое платьице.

— Жаль. Иван Васильевич правнука не увидит, — всхлипнула Настя и начала складывать вещи обратно, в баул.

Деда нам, конечно, не хватало, и скорбь по нему никуда не делась, но так уж устроен человек — принимает неизбежное, помнит об ушедших, скорбит, но — живет дальше.

Когда Настя первый раз со дня смерти деда рассмеялась, я не мог не улыбнуться в ответ. А рассмешил Волчок. Он пробрался в столовую и так умильно смотрел на нее, что Настя не удержалась, дала ему кусок курицы.

— Настена, ты зря его поважаешь, — заметил я. — Не приучай попрошайничать.

Волчок посмотрел на меня, как мне показалось, обиженно, с достоинством, будто нехотя, взял угощение и направился к выходу из столовой. Лакей, вмиг побледнев, как полотно, тут же распахнул перед ним двери. Волчок вышел, неторопливо, спокойно, не обратив внимания на чужой страх. Кстати, я заметил за ним такую особенность: в отличии от собак, он никогда не начинал лаять только потому, что чувствовал запах страха. Волкособ умел как-то отличать, когда человек несет угрозу, а когда просто боится.

В чужом доме мой зверь вел себя очень достойно. Я знал, что сейчас он пойдет в гостевую комнату, толкнет лапой дверь и, улегшись возле наших баулов, будет аккуратно есть. Он взял на себя обязанность охранять наши вещи. И в комнату, когда мы отсутствовали, никто не рисковал даже заглянуть.

Вечером в дверь постучал лакей.

— Господин Рукавишников, к вам посетитель, — сказал он, кланяясь.

— Кто? — уточнил я.

— Посыльный с сообщением, — ответил лакей.

Я кивнул, направился к двери, но Настя схватила за руку и жарко зашептала:

— Федя, не надо! Прошу тебя, не уходи! А вдруг что-то случится?

— Настя, успокойся. Все будет в порядке, — я осторожно убрал ее руку со своей. — ну что может со мной случиться. Глупенькая?

— Ты не вернешься, — она приготовилась заплакать, на глаза навернулись слезы. — Я никогда тебя больше не увижу!

Наверное, все-таки это гормоны — ничем другим объяснить эту ее невесть откуда взявшуюся слезливость я не могу.

— Настя, ну что ты, право? Жандармы ко мне претензий не имеют, Василий трус, он уже получил свое. Что мне может угрожать? — я поцеловал жену. — Ложись спать, я просто спущусь и поговорю с человеком.

Возле дверей я увидел бурята, прислужника Бадмаева. Он неловко переминался с ноги на ногу и весь его «дзен», столь явный в доме Бадмаева, здесь слетел с парня, как шелуха. Он неловко переминался с ноги на ногу, пялился на