Фантастика 2026-172 - Юрий Лермонтович Шиляев

незнакомому одновременно. Смотрел на тополя, на березы, на дома — основательные, каменные. Думал, что хорошо оказаться дома, пусть даже и в чужом времени. Хотя, почему чужом? За столько лет время это, по сути, уже стало моим. Это я живу в нем так, будто завтра вернусь обратно, в то будущее, которого у меня, по сути, не было.

Встряхнулся. Отогнал ностальгию. Решил просто расслабиться, забыть все эти разборки с революционерами-социалистами, с революционер-демократами, и прочими революционерами.

Мысли перескочили на Настю. Ей через три месяца рожать. Надеюсь, все пройдет нормально, да и жена Дмитрия Ивановича все-таки фельдшер. Будет под присмотром в любом случае. Почему-то вдруг подумал, что появление ребенка на свет — это всегда непредсказуемо, всегда риск. Женщины рожали, рожают и будут рожать, но каждый раз во все времена врачи не могут дать гарантии, что все будет хорошо с матерью и ребенком.

Да что я сегодня все о плохом и о плохом думаю? Так бывает, что одно плохое известие запускает цепочку негативных мыслей. Сначала нужно выяснить, что на самом деле случилось с Зассом, а не додумывать самому. И главное — выяснить, где перевод дневников Миллера и Рихтгофена. И сами дневники.

С каждым поворотом колеса, с каждым стуком копыт с меня, будто шелуха, слетал столичный налет. Я расправил плечи, вдохнул полную грудь воздуха и улыбнулся: Алтай — это не про географию, Алтай — это про судьбу.

На Томскую улицу подъехали одновременно с груженой повозкой Анисима. Я спрыгнул, сунул кучеру монету и быстро прошел во двор дома, оставив приказчика разбираться с вещами. Волчка спустил с поводка только во дворе. Он сразу пустился обнюхивать новую территорию и, совершенно по-собачьи, метить стволы деревьев. Собака Зверевых, небольшая дворняга, сначала, было, залилась заливистым лаем, но, учуяв моего волкособа, заскулила и забилась глубоко в будку. Волчок напился воды из поилки для лошадей, потом обошел дом и улегся в тени раскидистой черемухи возле конюшни. Лошади вели себя на удивление спокойно, то ли помнили «соседа», который четыре года назад обитал рядом с ними?

— Не шали мне тут, — погрозил ему пальцем.

Волчок лениво махнул хвостом и, закрыв глаза, положил голову на передние лапы.

Вошел в дом. С минуту постоял на пороге. Здесь, кажется, ничего не изменилось. Рояль, стол, накрытый бархатной скатертью, ваза с цветами на столе, с кухни все так же тянет Фениной стряпней.

Сама Феня появилась спустя минуту, в руках поднос, на подносе графин с квасом, пирожки, какие-то сладости.

— Феденька! — обрадовалась она. — Как возмужал! Как вытянулся-то! Совсем мужик стал!

Она передала поднос горничной и на правах старой знакомой, обняла меня.

— А ну-ка, дай я тебя рассмотрю получше⁈ — и повернула меня к свету. — Хорош стал, ничего не скажешь! Была б молодой, влюбилась бы, как есть, голову бы потеряла!

— Да ладно тебе, Феня, будто в прошлом году не видела меня, охаешь, будто десять лет прошло, — я рассмеялся.

Дурные мысли, обуревавшие всю дорогу до дома Зверева, будто схлынули после такого радушного приема.

— Да что ж вы на пороге застыли, как не родной? — тут же возмутилась Феня. — Проходите, вам уже комнату приготовили. Настенька уже там. Дмитрий Иванович, как получил телеграмму, так сразу на заимку весточку прислал. Ну Мария Федоровна меня и отправила. Строго-настрого наказала все по уму сделать. Я уж распорядилась, чтобы баню затопили. Насте-то в бане лучше сейчас не париться, ей ванну нагрели. Поди уж нежится. А я вон кваску холодненького приготовила, да пироги все утро пекла. Помню, что вы оба с капустой любите. А Насте еще и сладких сделала — с черникой, да с малиной.

Я прошел через холл, поднялся по знакомой лестнице на второй этаж.

Толкнул дверь и вошел в комнату, которую занимал когда-то. Все так же, только кровать заменили на двуспальную.

В дверь постучали и молодой парень, в котором я трудом узнал Макарку, который когда-то прижился на Заимке, занес два баула и сообщил:

— Я щас мухой метнусь за остальными, барин.

И тут же побежал по лестнице.

Настю я обнаружил в ванной комнате. Она уже умылась и теперь расчесывала волосы, проводя по ним щеткой. Подошел к жене, обнял ее.

— Федя, как же здесь хорошо, на Алтае! Вот будто сто лет с плеч скинула, — она улыбнулась.

— Скажешь тоже, сто лет, — я усмехнулся: уж если кому и скидывать годы, то это мне.

— Толкается! — воскликнула Настя и, взяв мою руку, приложила ее к животу.

Я почувствовал сильный толчок и почему-то в этот момент вспомнил ту вредную девчонку у черной березы.

— Дочка будет, — сказал уверенно.

— Ой, да откуда ты можешь знать-то? — рассмеялась Настя. — А вдруг сын? Или близнецы?

— А вот посмотришь скоро, Настена, я не ошибаюсь, — чмокнул ее в ухо.

— Тебе полить? — она взяла в руки кувшин, подошла к столику, на котором стоял таз.

Я немного поплескался, смывая с себя дорожную пыль. Жена подала полотенце.

— Я сейчас переоденусь, и в столовую, Феня сказала не опаздывать, у неё там обед поспел, — и жена вышла.

Я пригладил волосы рукой, глянул в зеркало и замер: не ожидал, что я так изменился за последние недели. Черты лица стали острее, взгляд — жестче, брови, так густые, теперь сошлись в одну линию, прорезанные глубокой вертикальной морщиной.

Когда вернулся в нашу спальню, Настя лежала на кровати. Услышав мои шаги, она сонно пробормотала:

— Феденька, я отдохну маленько. Что-то в сон клонит.

— Спи, тебе сейчас отдыхать больше надо, — я укрыл ее тонким лоскутным одеялом.

— Феня обидится, — пробормотала Настя. — Она обед готовила, специально для нас старалась.

— Ничего, Феню я как-нибудь уговорю, — пообещал ей и вышел, притворив за собой дверь.

Все-таки надо срочно решать вопрос с собственным домом. Решил прямо сейчас поговорить об этом со Зверевым.

Спустившись, застал Дмитрия Ивановича в столовой. Он стоял у рояля и наигрывал какую-то простенькую мелодию. Увидев меня, захлопнул крышку инструмента и прошел к столу.

— Федор, присаживайся. Сейчас Анисим подойдет, и приступим, — он прошел к столу, который феня уже успела накрыть.

— Анисим с уважаемой Аграфеной на кухне поест, — сообщил вошедший в столовую приказчик. — Анисиму, знаете ли, за господским столом как-то привычнее прислуживать.

— Да ладно тебе, скажешь тоже — прислуживать,