Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

вещи как должное. Вдобавок другие читательские круги в наши дни ещё более узкие. Насколько я могу судить, то, что мы называем обыденной беллетристикой, или беллетристикой общего плана, либо сворачивает в сторону НФ и фэнтези, либо отмирает, изживает себя – взять для примера хотя бы того же Джона Гарднера. Что ещё? Профессура, публикующаяся в университетских издательствах…

К. Г.: Кампусные романы?

Дж. В.: Ага, и вся эта нашпигованная сексом макулатура в духе Ирвина Уоллеса… плюс кое-что историческое. Хотя исторические романы – тоже своего рода фэнтези, только те, кто читает их, на деле дурачат сами себя.

К. Г.: Мне кажется, что, создавая мир… постисторический мир «Книги Нового Солнца», вы открыто признали фантастическую привлекательность истории. Ваша книга полна предсущего, древностей, вернувшихся к жизни в невообразимо далёком будущем, повторяющих прежние социальные структуры, людей, учреждений, ремёсел, товаров, оружия – всего, что ни возьми. Вы ввели в обиход понятие «постистория», однако возрождение этакого средневековья, кроме вас, видят в далёком будущем многие. Какой же импульс тому виной?

Дж. В.: Прежде всего, осознание следующего факта: находясь на определённом экономическом уровне, нужно иметь некую пригодную для данного уровня систему, некий соответствующий ему порядок. На самом деле я вовсе не считаю свой мир таким уж средневековым, однако средневековый порядок пригоден, чтобы справляться с подобным положением дел, как нельзя лучше. Если в руках у тебя страна изрядно обедневшая, вроде Содружества, дать образование всем и каждому невозможно, а если нельзя выучить всех грамоте, нет смысла издавать газеты, а это значит, что демократию, если тебе угодно придерживаться демократического пути, придётся организовывать каким-то другим способом. Так там, по сути, и делается, только порядки куда сильнее похожи на Британию, чем на Америку: демократическая, в основе своей, верхушка и аристократический подкласс. Если простонародье бедно и необразованно, необходимо тем или иным способом возвышать над общей массой людей, способных, держа народ в повиновении, поддерживать установленный порядок, иначе скатишься в хаос, после чего на смену тебе придёт тот, у кого есть способы сделать это, каковые он не преминет пустить в ход. Отнюдь не единственный, однако довольно простой путь – наследственная аристократия, содержащая собственные отряды вооружённых дружинников, обладающая собственными, пусть небольшими, укреплёнными опорными пунктами, обузданная в достаточной мере, чтоб собирать для тебя налоги и в случае надобности поставлять солдат. Такова структура Содружества за пределами больших городов. В Траксе, городе крупном, конечно же, имеется градоправитель, архонт, назначенный самим Автархом, и в Нессе. предположительно, также существует некто подобный, управляющий городом, но местностью сельской и фактически, и по закону правят семьи наследственной аристократии, а от тех, кому это не под силу, ясное дело, приходится избавляться.

К. Г.: То есть всё это в своём роде циклично, не так ли? Вот вы говорите, что в первую очередь такой порядок обусловлен экономическими соображениями. Силы и технологии утрачены, сошли на нет…

Дж. В.: Технологии ещё существуют, но реализовать их удаётся лишь в очень, очень мелком масштабе. Допустим, этим людям известно, как построить авианосец, но одного знания тут недостаточно: нужны громадные машины, ресурсы, сырьё – а ничего этого у них нет. Есть только технология, изначально лёгшая в основу строительства авианосцев. Горный промысел в Содружестве – по сути, археологическое мародёрство, поскольку настоящие рудники истощились настолько давно, что никто уже и не помнит об их существовании.

К. Г.: А суть постистории в том, что их прошлое – наше настоящее.

Дж. В.: Именно. Какую картину чистит старый чистильщик картин? Изображение космонавта на Луне.

К. Г.: Кстати о социальных институтах, возникающих снова в зависимости от обстоятельств: ещё один пример тому в вашем творчестве – колониализм из «Пятой головы Цербера». Французские колониальные порядки, установленные на новой планете, с подчинением аборигенов… времена будущие, а проблемы всё те же!

Дж. В.: Происходящее там повторялось на Земле бессчётное множество раз. Прибывают куда-либо люди с весьма высокими устремлениями, собираются обратить дикарей в христианство, познакомить с достижениями цивилизации, вовлечь в социальный поток… Всё это действует ровно до возникновения каких-либо разногласий, пока дикари не порубят томагавками двух-трёх пришельцев. Тогда последние говорят: «А ну, зачистим-ка этих ублюдков!» И так повторяется из раза в раз. Целые народы истребляются без остатка, или почти без остатка, или поголовно становятся нищим отребьем, как, например, почти по всему американскому юго-западу.

К. Г.: В ваших произведениях социальный контекст передаётся посредством весьма сильно, наглядно реализованных индивидуумов. Часть основных ваших тем – исследование индивидуальной идентичности, обмен идентичностями, объединение идентичностей… Один британский фэн и критик, Крис Бейли, описал вашего обычного героя как солипсиста: о мире он рассказывает лишь с собственной точки зрения, совершенно спокойно взирая на вещи, для нас, возможно, неожиданные, ужасные, абсолютно нам чуждые, но для него нормальные, обыденные. Как по-вашему, справедливо ли его описание?

Дж. В.: О да, ещё как! По-моему, так оно всё и есть. Если вы рождены в данном обществе, то вряд ли станете о чём-то переживать. Приезжавших на американский Юг до Гражданской войны в США рабство приводило в ужас, но урождённые южане – в том числе мои предки – не разделяли их чувств. Так было в те времена и так было всегда.

К. Г.: И посему мальчику из «Пятой головы Цербера» попросту скучно ходить каждый день через невольничий рынок.

Дж. В.: О да! Там ведь всякий раз одно и то же, а тот, кто видел один невольничий рынок, считайте, повидал их все.

К. Г.: И только вынужденный прикончить четверорукого раба, он понимает… Да, кстати, меняет ли вашего героя жизненный опыт?

Дж. В.: Надеюсь, да, поскольку опыт учит чему-либо всех. Севериан рос в псевдомонастырской общине, принимая её правила, как поступил бы на его месте всякий мальчишка. Принятый туда совсем малышом, обученный старшими, он видит их мир, их жизнь, а более ничего. Позволив Текле умереть, он чувствует за собой ужасную вину, терзается муками совести и, изгнанный из гильдии, думает, что должен терзаться ещё сильнее. Конечно, в «Когте» он обретает личность Теклы, однако, идя вперёд, видя вокруг большой мир, развивается, учится, изменяется… В одном из самых нелюбимых мною обзоров, написанном Норманом Спинрадом, утверждается, будто книга, во-первых, устрашающе перегружена ватой избыточной информации, а во-вторых, там нет ничего, подготавливающего Севериана к восшествию на трон Автарха: где его прошлое? То есть что он проделал? Взял всё, что я поместил туда, дабы подготовить Севериана к трону, и