"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Совет разделился. Одни хотят адептку Сол. Это Дейрус и те, за кем он ходит. Другие хотят ящик. — Никандр показал подбородком на Корпус, куда-то в его глубину, где у Серака стоял в починке короб с двумя каменными стражами. В коробе лежала печать, разъятая надвое, та самая, за которой Совет приходил ещё осенью. — Тот, что у вашего мастера. Вторым адептка не нужна, им нужна вещь, и они готовы за неё платить. Условия такие: вещь Совету. Академия открывается. Кто остался, тот снова значится за своим домом, будто и не оставался. Суд над вами будет, слово сказано, назад его не берут, но суд с вещью в руках и суд без вещи — это два разных суда. А адептка Сол уезжает. Далеко. Живой. Отвезу я, сам, и это тоже условие: моё.

Он выговорил это спокойно и не быстро, будто перечислял покупки, и Айра, стоя с поленом в руках, слушала по-скупщицки: не слова, а то, где он делает паузы. Пауз не было. Он не торговался. Он передавал.

— Это чужие, — отозвался Ивар.

— Это чужие. Теперь мои. — Никандр подошёл ближе, к самой поленнице, и заговорил тише, не потому что боялся Торпа, а потому что так говорят, когда говорят с человеком, а не с должностью. — Вы их разозлили. Не она, не камень в воротах. Вы. Вы выслушали созыв стоя и сказали «отмечу». Вы остались вычеркнутым и складываете дрова у них на глазах, будто их нет. Ночью у них увели сани, и вся бумага, какая осталась после этой ночи, — расписка от вашей Тени. Вы понимаете, как это выглядит оттуда? Оттуда это выглядит так, что академия над ними смеётся. А они лорды.

Ивар положил полено и сам достал из кучи следующее, будто слушал про чужих.

— Лорды и леди, лорд Дейн, часто ведут себя как дети. Вы это знаете лучше меня, вы среди них выросли. Ребёнок кричит и стучит кулаком по столу до тех пор, пока ему не дадут пряник. Дайте им пряник. Они перестанут кричать. Ящик — это пряник. Вы его отдаёте, они его увозят и показывают друг другу, и всем сразу становится хорошо. Им есть что показать, вам есть чем топить. Это всё, что я хотел сказать от себя.

Торп на колоде расколол полено и не сказал «во». Кессельроде опустил топор.

Айра стояла с поленом. Полено было еловое, сухое, лёгкое, и держать его было не за что, а держаться хотелось.

Пряник. Он привёз нам пряник. Он честный, и от этого пряник не слаще.

— А если не дать? — спросила она. Своим голосом, не ученическим: ученический на «пряник» не годился.

Никандр повернулся к ней.

— Если не дать, Совет будет стоять. Совет умеет стоять, вы видели. На ворота он не пойдёт, у него в воротах камень с мечом. Он будет ждать и брать по одному тех, кто выходит. За водой, за дровами, к своим, куда угодно. Вик был первый. — Он сказал это имя как своё, будто знал, кто такой Вик, и, наверное, знал. — Он не последний, и я не знаю, кто следующий, у них список, и мне его не показывали. Я сказал бы вам, если бы знал.

Вот это и было место, где надо было думать быстро, и она думала. На улице так делают ростовщики: бьют не должника, а тех, кто с ним рядом, и смотрят, сколько он выдержит. Она выдерживала три года, потому что рядом никого не было. Теперь рядом были все.

— Я согласен, — сказал Ивар.

Он сказал это поленнице, ряду, который клал, и сказал без паузы, тем голосом, каким говорил «знаю». Решение у него было готово давно: ещё до того, как Никандр открыл рот, а может быть, с того утра у прутьев, когда он не отдал её и сказал «отмечу». Он положил полено и подставил ладонь под следующее.

Айра полено не подала.

— Нет.

Он подождал, и рука висела в воздухе, пустая.

— Парный Знак мой. — Он положил полено сам, из кучи. — Право на него моё. Я вправе его отдать.

— Право на него на двоих. Каменные это подтвердили, осенью, когда встали при коробе. Я стояла рядом и слышала. — Она держала полено, и полено ей теперь было за что держать. — Вы меня не спросили. Опять. В тот раз вы не спросили, потому что я сказала бы «отдайте». Теперь я говорю «нет», и вы опять не спросили.

— Вы будете живы.

— Далеко и жива — это одна. — Она сказала это ему в спину, потому что он так и не обернулся, и ей это подходило: в спину говорить легче. — Я три года была далеко и жива. Спасибо. Наелась. И кто проверит, что жива? Совет? Совет своим словом уточняет людей. Я это слово знаю с осени.

— Отвезу я, — негромко вступил Никандр. — Я вам обещаю.

— Вы честный. — Она даже не повернулась. — А те, кто вас послал?

— Не знаю. Честно.

Ивар положил руку на ряд. Просто положил, ладонью, будто проверял, ровен ли ряд, и не проверял.

— Я не умею выбирать, — проговорил он, — между вами живой и вами рядом.

— Умеете. — Тут у неё голос всё-таки дрогнул, один раз, и она это заметила, и он тоже. — Вы только что выбрали.

Обиднее ей в жизни не говорили. Раньше её обижали каждый день, и это ничего не стоило: обижали чужие. Он выбрал, чтобы она жила. Далеко, одна, живая — и без него. И самое скверное во всём этом было то, что она понимала почему, и всё равно не могла ему этого простить. Пока не могла. Может быть, до вечера.

Торп молчал, Кессельроде молчал так, что было слышно. Никандр стоял между ними и поленницей и смотрел на неё, на него, на полено у неё в руках, и смотрел долго. Торп успел расколоть одно полено, потом второе, и оба отложил в сторону, не поднимая глаз.

Айра наклонилась и взяла с земли вязанку, обычную, какие Торп вязал верёвкой Серака, полено к полену, и поставила её стоймя на снег, между Иваром и Никандром.

— Сначала это. — Она отряхнула ладони. — Ящики потом.

Ивар посмотрел на вязанку.

Сказать он ничего не сказал: развязал её,